—Любишь? —заговорщически и почти шепотом спросила она в тот бесконечно далёкий осенний, но ещё по-летнему теплый, вечер. А с соседнего двора доносились приглушённые ругательства. Поминался какой-то гад да его морда, пока ещё совсем юная, но уже хозяйка, вытаскивала из дома ковровые дорожки.
—Что? — растерялся парень, на пару минут забывший зачем в его руках молоток, и что им он, вроде как, должен прибить доску ко вкопанному подле забора бревну.
— Да не «что», а кого, — покачала головой старушка.
— А что такое любовь, баб Нюсь? Прямо вот так ее невооружённым взглядом видно? — постарался работник уйти от вопроса, закидав встречными, однако тем самым дав довольно исчерпывающе- утвердительный ответ. Да и какой смысл перечить был, когда в груди все заходилось и тарахтело по жилам горячим огнем от одной мысли о подруге давнишней.
— А чего ж не видно-то? Чай не слепая ещё, — улыбнулась женщина, — вон улыбка какая на лице зацвела! И это ты только голос ее услыхал.
— А улыбка, значит может быть только от любви? —скептически изогнул Войницкий бровь, и удобней перехватил молоток, совершая пару вбивающих движений.
—Такая, да, — вздохнула старушка и присела на новую лавку, — так, шо не ходил бы ты вокруг да около…— она протянула парню кружку с водой. И тот, приняв кухоль, да отпив пару глотков, так же присел рядом.
—Учить будите? — откидывая с лица мокрые пряди и щурясь от закатных лучей, парень возвел взгляд к небу, давя удрученный вздох.
— Ото б мне больше делать нечего было. Да и чай не шибко правильную жизнь я сама протопала, шоб учительствовать. Такую вот улыбку, как твоя сама то сроду не носила.
—А как так, баб Нюсь? Вы ж и замужем были, и детей подымали, — припомнил собеседник.
— Подымала, а лавку мне, вот видишь, ты сбиваешь, — старушка потупила взгляд на отшлифованную наждачной бумагой доску, и казалось отражалась на оной вся ее жизнь, — да и замуж этот —дурное дело не хитрое. Хаживал один, пороги оббивал, а не дождавшись взаимности так и снасиловал поздним вечарком, кали гусей в сарай гнала. Батька шоб позор прикрыть за него и выдал. Так тот от счастья такого и запил. А опосля и со мной, и с детьми, я второго уж под сердцем носила, счастьем этим своим делиться от души начал: пил да бил. И вот я, от радости такой, тяжкой грех на душу узяла –отравила гада.
От откровенности такой Мирон только звучно прочистил горло, да склонившись перевернул остатки воды на шею.
— Баб Нюсь, вы это сейчас помощнику криминалиста говорите…
— Тай шо? Могу вон в огороде даж место показать, где копать. Оденешь на руки эти ваши жалезки?
Женщина протянула хлопцу иссушенные временем и тяжкой работой руки, а собеседник ее лишь усмехнулся:
— По всему выходит, —нашелся он с другим выводом, — не зря говорят, что насильно мил не будешь.
— Не будешь конечно, Мирош, та токо таить все это в себе тоже не дело.
—Разберусь, — мотнул парень головой, струшивая избыток воды, — а сейчас пойду я, — взгляд безвольно метнулся к соседней калитке.
—Беги конечно, — отозвалась понимающе соседка, — и ей уж помоги.
Женщина потерла ноющие от старости колени, глядя в след спешно удаляющемуся работнику. А спустя минут пять, что так и просидела на лавке, слушала задорный девичий смех под аккомпанемент звучных хлопков, которыми из дорожек выбивали пыль. И знала старая баба Нюся наверняка, что вот так смеётся тоже только любовь. Однако мудростью этой своей она с Мироном так по сей день и не поделилась.
«Да и на кой, если все одно не поверит» — подумалось ей, когда длинные пальцы вновь тронули струны, продолжая унылую песню:
— «Попрошу я голубя, попрошу я сизого…
Пошлю дролечке письмо дай мы начнем все сызнова…»
— Ой, думы твои окаянные! — не выдержала старушка, да хлопнула рукой по столу, — не здесь ты должон быть, Мирош и уж точно не уезжать, коли нужон ей, как никогда.
— Не рви душу, баб Нюсь! — выдохнул Войницкий с бесправной злостью, и отложив инструмент в сторону, вытянул из пачки сигарету, — гонит ведь. Шарахается, как от прокаженного.
Соседка со вздохом покачала головой, а парню, что подкурил и звучно затянулся, припомнились почти одновременно, несколько моментов. В каждом перед ним стояла растерянная, перепуганная Иванна Соколова, и смотрела на него так, словно бы он был единственным просветом в ее личной темноте.
Этот ее взгляд, сперва там, у тренажёрного зала, а после у двери его квартиры, выворачивал душу наизнанку. А во втором случае, когда образ девушки дополнялся ярким, столь не привычным для ее лица, макияжем, короткими шортами да рваной майкой– это и вовсе замешивало внутри термоядерный коктейль.