«Пожалуйста, давай вернём все как было, Мир» – припечатала Иванна тогда вместо пожелания доброго утра.
И вот все бы ничего. Пусть он больше не может и глянуть в сторону другой особи женского пола и приходится подобно юноше в пубертате довольствоваться фантазией и рукой. Ведь воспоминания о реакции ее тела на его прикосновения, о на силу сдерживаемых стонах, впитавшихся глубоко в кожу, невозможно стереть из мыслей. Но в любом случае оные не материальны и свободно могут оставаться лишь твоим достоянием. Однако девушка, с каждым новым днём, на столько деформировала понятие «как было», что в пору было называть себя не другом, а совершенно чужим человеком.
Конечно свой вклад внесла потеря отца. Ее она переживала очень тяжело, а самое страшное, глубоко внутри себя. Перемалывая внутренности в фарш, для окружающих Соколова демонстрировала лишь холодную отчуждённость. Ходила на работу, встречалась с его отцом, подписывала необходимые бумаги и, наверное, лишь Мирону было под силу заметить, как на деле дрожат ее руки, как сжимается челюсть и до крови кусаются губы.
То, что же происходило за плотно закрытыми дверями ее дома, а только там она отпускала свою боль– было поистине жутко. Крики, треск да звон ломающихся или бьющихся предметов кромсали что-то и внутри парня. И слушать все это стоя во дворе, не имея возможности подойти, было просто невыносимо. Но Иванна стоически пресекала любой контакт, остервенело выстраивая новую дистанцию.
Когда же, спустя пару таких мучительных дней, он, не выдержав тишины, внезапно оборвавшей гул чужого горя, попросту выломал дверь, то и вовсе натолкнулся на непробиваемую стену.
Прошло около 20-ти минут, как они вернулись с похорон. Девушка стояла по среди гостиной, и пугающе, как и там, на кладбище, смотрела в одну точку. Вокруг валялись обломки старого видеомагнитофона, разбитые кассеты. С тумбы был сброшен телевизор.
—Какой толк от этого старья. Все равно не работает! — таки повернувшись на шум, подруга безразлично передёрнула плечами. А стоило Мирону подойти ближе на пару шагов, и перехватить руки, на которых красовались порезы, довольно громко говорящие о том, чем конкретно ломались кассеты, как Ваня снова точно зависла на пару секунд, а после резко отступила.
—Я в порядке, Мир. Ты иди. С утра ведь на сутки заступаешь, — старательно растягивая по губам фальшивую улыбку, уверила она, а у парня сорвало крышку гребанного терпения:
— Это нихера не «в порядке», Ваня! А главное, это, — он взмахом руки подчеркнул расстояние, разделяющее их, — нихера не «как было»! Так нельзя, мандаринка! Есть вещи, которые человеку не под силу преодолеть в одиночку …
—Со мной все в порядке, — повторила подруга дрожащим голосом, обрывая его мысль, — а чужая жалость мне ничем не поможет…
— Вот значит, как? —одно единственное слово больно резануло слух и осталось, пожалуй, самым примечательным, что отложилось в сознании Войницкого, — чужая?
Глаза Соколовой распахнулись шире, от понимания, того, что именно она сказала:
—Мир, я…я не это имела в виду, — делая неуверенный шаг обратно в сторону друга, она потянулась за его рукой, но слово, как говорится, не воробей. И Мирон за несколько дней наслушался и насмотрелся достаточно для того, чтоб теперь отступить первым.
— Не нужно. Я все понял, — сжимая челюсть, он отвернулся, окидывая взглядом сломанную дверь, — завтра придёт мастер. Починит. А я пойду. У меня дежурство.
Хлопнула входная дверь. Жалобно скрипнула старая калитка, а ей вдогонку полетел приглушенный девичий вскрик. Но его Войницкий уже не слышал. Существенной была только агония, колотящая нутро и пульсация крови в висках. Сейчас он конечно винил себя в резкости и в том, что в самую трудную минуту оставил ее одну. Но даже разреши кто переписать тот момент– иначе бы у него не получилось.
Почти не куренная, а больше медленно тлеющая сигарета, дошла до фильтра и обожгла пальцы, вырывая парня из своих мыслей.
—И что? Таки поедешь? А работа как? — вздыхая да осуждающе качая головой переспросила баба Нюся, все это время не мешающая хлопцу копаться в себе.
— Поеду. Отпуск взял за свой счёт, — сухо откинул Мирон, вопреки ноющему чувству в районе солнечного сплетения, — так будет лучше. Отец здесь увяз с этим вопросом медицинской халатности, а Ева на сносях. Я там нужней.
Утоптав фильтр в импровизированную пепельницу из-под консервной банки, парень поднялся на ноги.
— Если помощь больше не нужна, — он окинул взглядом стол во дворе, что ранее довелось подремонтировать, и несколько, сбитых на скорую руку, да вкопанных лавок вокруг него, — то пойду я, баб Нюсь.
— Неужто и на поминки не придешь? Девять дней завтра, Мирош….