—Передам, —кивнул Войницкий, довольно качественно пряча разочарование.
И горькая улыбка в который раз растянула губы парня. Он все не переставал сопоставлять события, да бы снова и снова убеждаться в том, на сколько все изменилось. А ведь решись Мирон на поездку ещё пару недель назад, когда в груди кипел протест, только от одной перспективы провести время с подругой Иванны, прощались бы они скорей всего так же. Где-то сухо, и не многословно. С такими же стандартными заготовками о приветах его брату и мачехе. Разве что уместными были бы ещё объятия. Но это мелочь. И отнюдь не от нее так рвет душу. Ее кромсает количество тишины, слишком многозначительной, дабы не замечать ее.
«И что? А если она никогда не ответит взаимностью? Так и будешь послушной собачкой прибегать на каждый зов и радостно трусить хвостиком, выполняя новую команду?» — хлестнули память слова Елизаветы стервы Андреевны, сказанные в тот самый вечер их первого и последнего свидания.
— Да нет, я просто всегда буду оставаться хорошим другом, — усмехнулся тогда парень, а желающие помочь с беспокойным хвостиком всегда сыщутся. Вот только среди них, Лиза, место для тебя вряд-ли найдется. Уж прости, больно большая очередь…
Следом за этими словами последовало ожидаемое, довольно качественно определяющее его образ жизни, ругательство, и даже попытка дать пощечину. Привыкший к подобному выражению женского недовольства, Мирон ловко перехватил девичью руку, чтоб после уничижительно откинуть ее, попросту брезгуя.
Он всегда был честен со своими пассиями и никогда не обещал девушкам того, чего априори дать не мог. А от особенных – непонимающих и слепо верящих, что вот ей, такой непревзойденной, непременно удастся-таки взять его под узду… От таких всегда помогала избавиться именно Соколова, чтящая женскую солидарность.
В случае же с Лизой было сложней. И парень сперва со всей тщательностью подбирал слова, чтоб не дай Бог не обидеть. Лучшая подруга как никак. А обернулось все довольно круто, хотя, что греха таить, предсказуемо. Может дело было в чисто профессиональных качествах: интуиции, наблюдательности, логике, но милую Лизочку Мирон всегда видел насквозь. И когда она, спешно откинув образ кроткой, чисто дорамной, няшной девочки, показала свой истинный оскал, стало даже проще. Ведь играть в открытую всегда приятней.
Отпрянув от парня, девушка злорадно ухмыльнулась, прекрасно зная, что и ей удалось здеть за живое. А после над вечерней набережной ещё долго звучала ее задорная песня, отнюдь не южнокорейского производства:
«Сползает по крыше старик Козлодоев
Пронырливый, как коростель,
Стремится в окошко залезть Козлодоев
К какой-нибудь бабе в постель…
… а ныне, а ныне попрятались суки
В окошки отдельных квартир.
Ползет Козлодоев, мокры его брюки
Он стар. Он желает в сортир!»
О старости некого старика и его потребностях Елизавета Андреевна буквально кричала, не иначе как акцентируя внимание на будущности таких перспектив и для Войницкого. На деле вызывая у последнего лишь умиление.
Сейчас же он больше всего хотел, чтоб тогда девушка оказалась права, и Иванна взаправду никогда не давала бы повода думать о ней не как о подруге.
Тряхнув головой, дабы скинуть морок воспоминаний, Мирон забросил объемные пакеты в мусорный бак и поспешил домой. Подруге он частично соврал, говоря о том, что отец уже подъехал. Нет, Алексей Петрович, действительно прислал сообщение о том, что будет через пол часа. А с учётом его дотошной пунктуальности, ждать Майбах у своего подъезда можно было уже через пятнадцать минут. Однако провести это время в тяжёлом безмолвии рядом с Ваней показалось парню высшей степенью мазохизма. Да и в дорожную сумку нужно было забросить ещё пару кофт.
В одиночестве же четверть часа промелькнула куда быстрей, чем те пять минут под засохшими ветками сирени. Приняв быстрый, холодный душ и покончив со сборами, Войницкий спустился к подъезду в аккурат к моменту, когда рядом остановилась отцовская машина.
— Билет не забыл? — поинтересовался барин, когда его отпрыск, закинув спортивную сумку на заднее сиденье, тяжело опустился в кресло рядом с водителем, — загранпаспорт? — автомобиль мягко тронулся, заезжая в арку меж подъездов для будущего разворота.
— Любимую, мягкую игрушку и бутылку с водой, которую непременно нужно успеть выпить до начала посадки, тоже взял, — усмехнулся Мирон, отстраненно глядя в лобовое стекло.