— Данте, ты…— закончив с занесением данных, выдыхает она взволнованно и как-то нелогично рвано, — пожалуйста…— в таких, казалось бы, чужих и в то же время изученных глазах плещется тревога.
— Я помню, Мира, — сухо кивает жнец, а затем все же немного переклоняется через стойку, и как-то ободряюще сжимает хрупкую руку, — пойдем, Ваня, — обращается уже ко мне.
Прежде же, чем уйти, на один неуловимый миг я встречаюсь с девушкой взглядом. Она слегка улыбается и кивает мне, словно давней знакомой, с которой нет времени пообщаться. Такой короткий жест, вселяющий надежду, что вот в следующий раз, мы обязательно поговорим.
—Ваня! — торопит собиратель, и я семеню за ним, задыхаясь от внезапно свалившегося открытия:
— Это же Марта? —полу-вопрос, полу-утверждение, — мать Мирона?
— Была ею при жизни, — подтверждает мой сопровождающий, — здесь она Мира. О том, откуда берутся наши прозвища, уверен ты знаешь.
Согласно киваю, хоть вопроса и не звучало. Да, я помню — последнее слово, сказанное перед смертью…. Она звала сына.
— Господи, — слетает с губ шепот, по телу бегут мурашки, уже не связанные с холодом, а взор застит соленая пелена.
Следом же за иллюзорным, надрывным женским криком, так отчётливо звучащем в моей голове, вдруг снисходит лавиной ещё одно озарение. Вспоминается фраза Данте, сказанная как-то мимоходом и совсем не отложившаяся в восприятии на тот момент. Не до того было.
— Подожди, ты говорил, что Мирон тебя видел?
— Говорил, но давай сейчас не об этом, — мужчина кивает на двустворчатую дверь, — тебя ждёт отец.
Ловко уходя от навязываемого вопроса, он открывает одну створку и невесомо подталкивает меня. Сердце моментально ускоряет свой ход, гоня по венам жгучее волнение. И будучи просто не готова встретится с родителем, я, переступив порог, сперва усердно изучаю помещение. Или, вернее, связующий зал, как именовал это место Данте.
В общем то слово «зал» не грех было оспорить. Комната не большая, узкая. Если расставить руки - можно одновременно почти коснуться противоположных, металлических стен. На потолке пара рядов ламп-трубочек, располагающихся параллельно и чем-то напоминающих освещение в вагоне метро. К слову длинные лавки, стоящие вдоль тех самых стен, ещё пуще усиливали это сравнение.
Старший Соколов сидел на одной из них в дальнем углу. В аккурат возле стеклянный двери, ведущей не иначе как на уже знакомую мне лестницу. И все время, что я зрительно ощупывала пространство, скорей всего, смотрел на меня.
—Привет, пап…
— Здравствуй, до…— кивнув, он запнулся, — дочка. Только не плачь. Не хочу, чтоб ты плакала, — продолжил, поочерёдно теребя серебристые браслеты, — только не из-за меня. Я этого не стою.
Лишь услышав его просьбу, я поняла, что и взаправду реву. А ещё держу в руках ту самую коробку. Странно. Не помню, чтоб брала ее.
— Это твое, — кивнул он на мою ношу, — все-все твое. Не потратил ни копейки. Ну или вернее, даже если что-то оттуда и бралось, то все возвращалось.
— Но, что это, пап? — поинтересовалась, в недоумении переводя взгляд с металлической крышки, на непривычно спешно тараторящего отца и обратно.
— Мне сказали, что ты запомнишь все. Если не дословно, то суть непременно останется, — мужчина резко поднялся и принялся мерять шагами скудное пространство. От одной лавки, к другой, а затем снова, возможно подбирая слова, которые точно не забудутся. Скорей всего родитель считал, что я сюда попала через сон.
—Иванна, — выдохнул, замирая по центру, а следующую фразу вколотил в меня взглядом, —ты не Соколова. Вернее, не совсем Соколова…Гадство! Как же объяснить….
Забег от стенки к стенке вновь возобновился, а я почувствовала, как земля уходит из-под ног. Конечности стали ватными. Пальцы и вовсе онемели, снова роняя на пол коробку. А из той вновь посыпались купюры.
— Я …я не понимаю, — с трудом удалось выдать непослушными губами.
— Твоя мать…. Она уже была беременна. Эта падла оставила лишь деньги на аборт. А я ее очень любил. Думал, что и ребенка чужого полюблю как своего.
Слова летели сухим перечнем, пока человек, которого всю свою жизнь звала отцом, продолжал метаться из стороны в сторону. И кажется его ничто не заботило. Ни суть, которую несёт его откровение, ни то воздействие, что она оказывает на меня.