— «Отец не тот, кто зачал, а тот, кто воспитал» – вдалбливал себе это каждый день, пока увеличивался ее живот. Когда же ты родилась, росла у меня на глазах, все больше становясь материнской копией, и вовсе уверовал. А потом снова объявился этот мудак. Тебе было восемь. Во второй класс уже перешла, а он начал стелить вот это кинематографическое: «хочу видеть свою дочь».
Кровь гудела в ушах. Сердце стучало в гортани. Я уже сидела на полу, до боли в ногтях скребя паркет, а Соколов продолжал методично загонять в мою душу новые занозы своей правды.
Отстраненный и по-прежнему безучастный к моей агонии, он явно варился в своей собственной. Рассказывая о том, как мой биологический родитель сперва давил на мать, а та старалась мирно донести, что у ребенка есть своя, здоровая семья; о том, как Соколов потом сам вбивал эту истину кулаками, ведь маленькую меня стали караулить возле школы, мужчина словно бы переживал все на ново.
И вот в том, что он действительно безумно любил свою Арину сомнений совсем не оставалось. А что же касалось меня? Во мне ему, скорей всего, удалось полюбить лишь схожесть с ней. И равно на сколько этот человек, более двадцати лет именуемый родителем, смог проникнуться привязанностью к нашей идентичности, на столько же и возненавидел ее. Ведь я не она.
— После этого стали появляться только конверты с гребанными баксами. Словно бы мне было не под силу обеспечивать тебя. А чуть позже произошла авария. Конвертов стало больше, возобновились попытки видеться с тобой, появилось обещание довести дело до суда, если продолжу препятствовать. И тогда я взял страшный грех на свою душу. Ты попала в больницу с пневмонией, а ему я предоставил справку, что ребенок не выжил.
Рассказчик наконец-то сел, тяжело выдыхая, а я как-то алогично разразилась смехом. Может дело было в том, что какая-то частичка меня просто отказывалась воспринимать все услышанное со всей серьезностью. Но и способность оценивать ситуацию здраво так же была при мне. Я понимала, что сейчас совсем не то время, не то место, да и не разбрасываются таким ради шутки. И от того приступ веселья все больше походил на истерический припадок.
— То есть, ты меня похоронил?
— Ты была слишком моей. Единственным, что осталось от матери и так похожа на нее. Я был уверен, что со всем справлюсь сам.
— Огорчу, па…— запнулась уже я, давясь очередным нервным смешком, вперемешку со слезами, и не в силах выдавить прежнее определение родства, — Соколов, — дышать стало совсем тяжело, —у тебя них-хуя не полу-чилось, — закончила прерывисто, сминая шорты и пачкая их кровью из повреждённых ногтей.
— Знаю. Поэтому решил, что и ты в праве знать. Это, — он кинул на рассыпанные по полу деньги, — те самые подачки от него. Что с ними делать – решай сама...я…— и тут в таких родных глазах наконец мелькнуло нечто сродни досаде и вине. Мужчина хотел сказать что-то ещё, но внезапно распахнулась дверь:
— Время истекло, — вколачивая каблуки в паркет, в связующую комнату, зашла Артем, а следом за ней ещё двое, — Соколов Виктор Николаевич, паром уже ожидает. Вот ваш билет, — она протянула мужчине бумажку, чем-то и в правду напоминающую трамвайный проездной.
— Нет, подождите, — я отчаянно попыталась встать, но ноги не слушались, заставляя искать опору.
— Соколова, ты все никак не поймёшь, что не мы решаем ждать или нет? —блондинка удрученно покачала головой и кивнула остальным в сторону второго выхода из комнаты.
— Пожалуйста, — я оперлась на лавку, таки принимая вертикальное положение. А затем, придерживаясь за одну из стен, ринулась за процессией. Хотя конечно скорость, доступную мне едва ли можно было назвать рывком.
—Всего минуту, — с мольбой взывала удаляющуюся группу, и даже принялась спускаться лестницей. Высота была в разы меньше. Всего около пяти этажей, не требующих бороться со страхом. Но все равно преодолеть удалось лишь несколько ступеней, прежде чем со спины меня перехватили крепкие руки. Когда только успел оказаться рядом?
— Нет, Ваня! Ниже нельзя!
— Но мне нужно! — глотая слезы и трепыхаясь подбитой птицей в руках Данте, перешла на вой, — нужно узнать хотя бы кто он…. Пусть даже только имя!
—Покровский! — долетело снизу и я прогнувшись нашла удивленный взгляд не совсем родителя. Кажется, он смекал, что для меня это отнюдь не сон, — Покровский Михаил, — добавил, не прекращая спуск, а следом едва уловимое, — прости меня, Ванечка.
Увы, но запоздалым извинениям удалось лишь слегка тронуть слух. Ведь куда звонче билась в голове чужая фамилия.
— Пок-ров-ский,— повторила я одними губами, деля на слога и остро чувствуя, как напряглись руки удерживающие меня. Но это все ещё можно было списать на случайное стечение обстоятельств. К месту так же было вспомнить про существование однофамильцев… Все было возможно, как бы не одно, озвученное имя– Михаил.