«Покровский Андрей Михайлович» — зрительная память четко воскресила запись, точно бы я вот прямо сейчас разглаживала страницу медкарты.
И мир вокруг словно замер. Казалось даже мысли атрофировались, едва донеся до центра разума свое открытие. За моей спиной стоял единокровный родственник. В своих надёжных объятиях меня сжимал… брат.
Не знаю сколько по времени мы ещё вот так стояли памятником. Ветер трепал мои волосы, наверняка бросая их в лицо мужчине, пока я пыталась реанимировать мыслительные процессы и способность дышать.
— Ты…— попытку собрать мысли заглушил гудок парома, и тогда я развернулась в крепких руках, чтоб заглянуть в совсем черные глаза, — ты…знал?
Взгляд метался, ощупывая знакомое лицо, как никогда четко улавливая хаотичные перемены в нем: как исчезает и вновь появляется шрам, пересекающий бровь; как припорашивает виски лёгкая седина, и как ее вновь сдувает, точно порывом ветра. Конечно он все знал.
«Я как минимум стар для тебя», — вспомнились его слова. Да, как минимум, а как максимум мы бы имели дело с инцестом. Черт!
Тело пробрало дрожью отвращения и захотелось освободиться из объятий да отступить. А ещё, наверное, вымыть рот. Но ведь подробности моей встречи с Кикиморой жнецу не были известны. Он не в курсе, где именно состоялся наш диалог. А значит так же не понимает степень моего прозрения.
— Знал, что я не Соколова? — добросила поверх прошлого вопроса и лишь слегка отстранилась.
—Во-первых, факт наличия ещё одного, биологического родителя никак не отменяет того, что прописано в твоём паспорте. А во-вторых, — Данте тяжело выдохнул, —давай не сейчас, Ваня! — а затем толкнул треклятую балконную дверь, чтоб вывести нас во двор моего дома.
— А когда? —поинтересовалась отстраненно, ещё не определившись с эмоциями.
— Обо всем об этом мы обязательно поговорим, но позже. Ведь на данный момент есть кое-что более важное, — мужчина кинул взгляд на наручные часы, и нахмурился, — осталось не больше часа…
Широкие ладони легли на мои плечи, чтоб с силой встряхнуть. Не знаю, что он видел, глядя на меня сейчас. Разбитость? Потерянность? Однако с восприятием информации действительно имелись проблемы. Все слова долетали словно сквозь вакуум. Да и в глазах плыло.
— Иванна! — на щеку опустилась звонкая пощечина, — слышишь меня? Самолет Мирона – он не сядет согласно рейсу.
§29 «Покровский»
Повествует автор
Своими воздушными спицами, настырный ветер выплетал незатейливые узоры из блекло-рыжих прядей девичьих волос, подогревая внутри желание, расплести их пальцами. Пригладить ладонью и отобрать у стихии приглянувшееся сырье, спрятав в своих объятиях непутевую голову Иванны. Весьма занятный порыв, особенно если учесть, что именно эту голову совсем недавно хотелось открутить за все неразумные поступки, совершенные с подачи творящихся в ней анализов да синтезов. И, пожалуй, скажи кто Данте пару недель назад, что ради этой девчонки он будет готов поставить на кон единственное имеющееся, а именно свою душу, со всем своим скепсисом, покрутил бы пальцем у виска. А затем он и сам не уловил того момента, когда от чего-то захотелось понять ее, оправдать и даже защитить.
«—Ты же понимаешь, Данте, что у нас незаменимых нет, — подчеркнула Кикимора, когда, поверхностно ознакомившись с личным делом Соколовой, он вынес вердикт, о невозможности поставленной перед ним задачи, — не справишься ты– справится другой. Вопрос лишь, появится ли у тебя ещё такая возможность: досрочно закрыть свой контракт, и успеешь ли ты за оставшиеся пару месяцев выполнить его условия, — неспешно рассуждала эта престарелая аристократка, не отрываясь от своей книги, а затем-таки отложила пенсне, беря жнеца под прицел темных глаз, — ну и в конце концов, я даю разрешение ее просто убрать, коль будет угодно»
«Убрать ее» — каким же заманчивым было это предложение. Ведь девчонка являлась единственным препятствием, стоящим между вот этим его не упокоенным существованием и нормальной жизнью, на которую Данте ещё имел планы. Путь наименьшего сопротивления. Однако годы жнецкой практики оставили на его мировоззрениях слишком глубокий след, чтоб вот так просто его стереть чисто человеческим корыстолюбием. И из кабинета своего начальства мужчина выходил с твердой уверенностью в том, что сделает все, дабы вразумить Соколову. Собирался менять ее, а в итоге изменился сам. Ведь рядом с ней, такой живой, упрямой, оказалось довольно просто вспомнить, что он так же был человеком когда-то. А в день, когда мужчина понял, кем именно ему приходится эта девочка, все прежние цели и вовсе обрели новый смысл. Он обязан был вернуться уже не ради памяти о матери, которую лично сопроводил на паром более пяти лет назад, не ради отца, а ради сестры. Сестры, от которой когда-то так хотел избавиться.