— Хочу! — теряя терпение, еложу бедрами по столешнице, пока пальцы Мирона, через ткань, испытующе выводят круги вокруг клитора, — Хочу! — тянусь к поясу джинс, чтоб приспустить их вместе с нижним бельем, —Дай! — вновь стискиваю член, возможно даже чересчур интенсивно веду по нему рукой, ведь парень шипит. Но пульсация в низу живота становится просто невыносимой. Тело требует разрядки. Требует его внутри себя. Так, чтоб глубоко и до искр из глаз. Однако, когда Войницкий тянется к выдвижной полке, где, я знаю, у него хранится аптечка, частью которой так же являются презервативы, по венам разливается уже знакомый страх. А в затуманенный желанием разум настойчиво долбиться одна мысль:
«Скольких он вот на этой же тумбе?»
— Удобно, — срывается с губ сомнение, и я киваю на выдвижную полку. А Мир все понимает. С не меньшим страхом жду, что вот сейчас он отступит. Однако вместо этого парень раскрывает презерватив и уверенно раскатывает его. Только взгляд становится серьезным, когда он, небрежно отодвигая в сторону мешающее белье, направляет головку ко входу.
— А теперь слушай сюда,— дёргает меня на себя, заполняя изнутри и вырывая судорожный всхлип,— стены этой квартиры видели только одну девушку—, почти выходит, чтоб толкнуться вновь,— разумеется вне этих стен, было много других, — следует новый толчок,— но лишь потому, что эта девушка была другом,— и ещё толчок,— а друзьям вроде как не принято заниматься этим,— показательно входит резче, до боли сжимая бедро, а второй рукой слегка сдавливает горло, заставляя смотреть исключительно в глаза,— не только ты Ваня, боялась все похерить,— дышит мне в губы, уверенно наращивая темп, а затем снова целует, ставя неоспоримую печать под признанием:
— Не только ты слишком любишь!
И все-таки мы, женщины, странные создания. Всегда твердим, что не в словах заложены чувства, а в действиях, а на деле не видим и не понимаем ничего, пока прямо не скажут.
«Любит…любит!» — трепыхалась в голове сладкая мысль, пока Войницкий активно вколачивал ее сперва на кухонной тумбе. После у стены в коридоре. А затем, снося все по пути, и в спальне на кровати.
Поминая Бога и мать, я кричала в подушку, распадаясь на атомы и молекулы, пока мой мужчина, накручивая на кулак волосы, брал меня со спины. Но ему было мало. И мне было катастрофически мало его стонов, поэтому новые я добывала в душе, стоя перед ним на коленях и неумело делая то, что до этого и вовсе считала чем-то не правильным.
— Господи, — вяло опадая на влажное покрывало, ведь после ванны нам было не до полотенец, посмотрела в окно, за которым уже зарождалась заря, — как же я …без этого, — мысли рвало сбитое дыхание, — без тебя…Знаешь, а ведь теперь понятно от чего страдали все твои бывшие….
— Заткнись, Мандаринка, — устало вздохнула моя Война и подтянул меня ближе к своему боку, умащивая руку на бедре.
— А ведь некоторые даже в друзья ко мне набиться пытались, представляешь? С расчетом на то, что авось поспособствую…
—Ты не устала? Спать не хочешь? — кинул парень такой тонкий намек, что вести речи о бывших в своей постели да рядом с совсем голой мною, он не горит желанием. Да вот только меня прорвало:
— Не-а, — мотнула головой, — я ведь так много тебе не рассказывала. А сейчас вот думаю, что может стоило….
—Например?
—Бурову Варю помнишь? Ты ещё песню для нее разучивал, — в голос прокралось раздражение, которое Войницкий не оставил без внимания:
— Как грустно и очень обычно все вышло, — принялся он сонно напевать, —ушла от меня и в ночь теперь слёзно кричу-у, — остановил его соло мой тычок под ребра и собственный смех, — ладно-ладно, так что не так с Буровой?
— Это я на ее велике цепь обрезала, за то, что тебя слюнтяем назвала….
На откровение такое Мирон ещё пуще рассмеялся, прижимая к себе ближе. А потом и вовсе расстроил:
— Это я знал, защитница.
— Знал?
— Угу, — коснулись теплые губы моего плеча, —чем ещё удивишь?
— О том, что я хотела, чтоб ты был первым, тоже знал?
И вот здесь мужская рука напряглась, выдавая, что ляпнула я таки что-то действительно сокровенное и может быть даже обидное.
— Но оно и к лучшему, — на всякий случай решила попробовать сгладить этот острый угол, — так бы тоже считал меня бревном…
— Разницу между девушками и брёвнами этому мудаку я тогда продемонстрировал, — просветили уже меня, — и могу только пообещать, что наверняка буду последним.