— Подожди, это ты его так? — припомнился мой побитый дефлоратор, с гипсом на руке.
— Нет. Бревно, — открестился от темы Мирон, и перевернул меня, укладывая на свою грудь, — что еще? С кем должен был быть первый поцелуй?
— С тобой, — я улыбнулась, — годов с двенадцати моим принцем на белом коне был Мирон Войницкий. С ним должен был быть первый поцелуй, он же превратил бы меня в женщину и увез на край света в свой розовый замок, — припоминала я, измеряя пальцами длину ключицы парня, — а потом поцеловала Стаса, честь отдала Владу и запретила себе мечтать.
—Подожди, играя в бутылочку с завязанными глазами ты…
— Да, решила, что вот так будет не сильно обидно.
Я усмехнулась нахлынувшим воспоминаниям. Мне целых пятнадцать годков имелось и ребята, с которыми в детстве мы носились по гаражам, таки решили, что и до новых вариаций их развлечений я кажись доросла. Заседала тогда компания во дворе того самого Стаса Брылева. Там было пиво для них, лимонад для меня. Много сигарет, и напутствий, что вот эту гадость даже пробовать не стоит. А ещё гитара, и песни Цоя под нее. Одним словом, крутая взрослая жизнь, к которой я так мечтала прикоснуться. И полные штаны радости, когда захмелевшая компания, затеяв комбинированную игру, решила, что и мне в ней можно поучаствовать. Суть была в том, чтоб с закрытыми глазами раскрутить пустую бутылку, и узнав на ощупь на кого именно она показывает, поцеловать…
— Ну тогда одно из твоих желаний таки сбылось, — живая подушка под моим ухом дернулась, точно от подавленного смеха, вырывая меня из реминисцентных архивов и заставляя привстать на локте:
—В смысле?
— Брыль тебя не целовал, — огорошил друг и в кончик моего носа ткнули пальцем, образуя эффект дежавю. Ведь тогда, прежде чем ощутить касание чужих губ, я почувствовала такой же тычок. Но как? Горлышко указало в сторону, где, я помнила четко, сидел хозяин вечера. Так что даже толком его не и ощупывала – тактильных взаимодействий с пустой тарой хватило.
— А ты что думала? — ухмыльнулся Войницкий, читая по глазам мое недоумение, — огорчу конечно – девушки в тебе я еще тогда не видел. Передо мной был ребенок, за которого я головой отвечал. Брылев же был не против, способствовать скорейшему взрослению и наверняка язык бы распустил. Потому я и решил, что так правильнее будет. Ведь твой отец, — Войницкий запнулся, — Соколов…он обещал с меня три шкуры спустить не дай Бог, что.
— Отец, — поправила я, умащиваясь обратно и пытаясь разобраться какого чувства сейчас в груди больше: радости от того, что в тот день меня целовал Мир; или ноющей тоски от упоминания не совсем родителя, — то, что не он меня зачал, не отменяет того, что растил и воспитывал именно он.
— Расскажешь? — приглушенно поинтересовался Мирон, поглаживая спину. И я кивнула, внося не большую поправку:
— Я есть хочу.
— Ну если только есть, — парень поцеловал мою макушку, — то нас все ещё ждёт уже холодная яичница и наверняка пригоревшее какао.
Войницкий надел спортивные штаны, я замоталась в плед. Затем мы вернулись в кухню, где, разогрев забытую глазунью, я рассказала все, начиная с того вечера, когда старшего Соколова увезла скорая.
—… вот во время последней, не совсем встречи, он и поведал мне про некого Михаила Покровского. И по всему выходит, что этот жнец – он мой брат, — подвела итог, отставляя в сторону тарелку. А затем в душе полыхнуло озарение, доселе присыпанное свалившимся счастьем— черт! — я даже сорвалась с места, — Андрей! Он, он…— подстегнутые точно ударом хлыста ленивые мысли бросились в забег по черепной коробке, — он ведь предупредил, а значит...значит вмешался…. Блядь! — я зарылась пальцами в волосы, сдавила голову, в надежде притормозить творящийся в ней хаос, а затем выдала, как казалось, единственное разумное: — мне нужно в больницу!
— Спокойно, — поднялся и растерянный Мир, что ещё явно не успел переварить услышанное, — байк в гараже. Но давай ты сперва переоденешься…
§32 «Родная кровь»
§32
«Родная кровь»
Мы неслись ревущей тенью по району, который не спешил просыпаться. Небо гнулось под тяжестью свинцовых туч и уже роняло на землю первые капли. А я смотрела на него сквозь прозрачный пластик затвора мотоциклетного шлема и вспоминала такие же серые глаза. Глаза, которые я, скорей всего, больше никогда не увижу. И уже знакомое ноющее чувство, вновь опоясывало душу, плотно накачивая ее жгучей кислотой.
Жизнь наглядно демонстрировала свою схожесть с зеброй. Хотя, как по мне, брала слишком дорого с, и без того нищей, меня за небольшую светлую полосу.