Тело потряхивало от нарастающей паники, и я плотнее жалась к своей единственной опоре, как физической, так и моральной, а именно к спине Войницкого. И помимо прочего ещё поражалась, тому, какой головокружительный кульбит совершили собственные чувства по отношению к другому человеку.
Когда только Данте успел так глубоко забраться под кожу? Все от того, что оказался братом? Или я переживала бы так же, даже не узнав о нашем родстве? Шутка ли– а всего каких-то пару недель, чтоб от неприязни к человеку перейти к лёгкой ненависти, а затем к прощению и даже страху за его жизнь.
За всеми внутренними переживаниями, я и не заметила, как мы добрались до больницы. Как миновали главный холл, с приветливой бабушкой, выдающей бахилы. Как поднялись на четвертый этаж… Спохватилась лишь под изучающим да слегка сонным взглядом мед. работницы, выходящей из ординаторской:
— Могу я вам чем-то помочь? — осведомилась она, присаживаясь за дежурный стол. А я растерялась, и ляпнула первое логическое, что пришло в голову:
—Я хотела бы забрать вещи отца. Соколов Виктор Николаевич.
— Соболезную, — отозвалась она, и не удивительно– судебное разбирательство по вопросу врачебной халатности колыхнуло не только отделение, но наверняка и всю больницу, — присядьте, я поищу сестру-хозяйку.
У меня же все внутри металось, требуя движения и действий, а потому заставить себя сесть, означало бы вызвать слишком большой диссонанс между телом и душой. Так, что возвращения девушки, с ее заверениями, что сумку родителя моего уже забрали, я ожидала, расхаживая от одной стены к другой.
— Извините, — выдохнула, кусая губы. Ну да, было бы странно, если бы барин не позаботился о такой мелочи. Вопрос почему смолчал Мирон. И я кинула на него вопросительный взгляд, на который он лишь пожал плечами, дескать тебе виднее, как подойти к главному вопросу.
— Подскажите ещё, — таки собралась я, — у вас лежит Андрей Покровский… Я…Я хотела бы узнать о его… о его самочувствии…— с запинками выложила то, с чего нужно было начать сразу.
—А вы ему кем приходитесь? — прилетело в ответ довольно ожидаемое. Да, поэтому я изначально и подняла тему вещей. Так как именно такого вопроса и боялась. Она не скажет ничего. Не имеет права. Потому, что кто я? Нет, вроде конечно сестра, но как это доказать? И откуда столь внезапно взялась? Он здесь всё-таки не первый год лежит и не два… Выдохнув, я уже хотела отступить, как вдруг из-за спины послышалось:
— Родственница она ему, Лесь.
— Дядя Арик? — обернувшись признала я друга отца, — Аркадий Витальевич, — поправилась тут же.
— Привет, Ванюш, — кивнул он мне, а затем протянул руку Миру, — Мирон, хорошо, что позвонил.
Парень, что все это время, в отличии от меня, действительно сидел, поднялся для рукопожатия.
— Предвидел, что понадобится помощь, — пояснил он мне. И я смутно припомнила, что на лестнице Войницкий действительно предлагал не торопиться да подождать. Но кто ж его слушал? Я перехватила руку лучшего, не совсем друга, крепко сжимая ее в своих ладонях, без слов извиняясь и благодаря.
— Пойдемте, — слегка улыбнулся врач, направляясь обратно в сторону лестницы, и зазывая следовать его примеру.
—Ты ему рассказал? —поинтересовалась шепотом, когда заторможенная тревогой мыслительная деятельность добралась до анализа определения, коим Тиханов наградил мои взаимоотношения с Данте. На это моя Война лишь отрицательно качнул головой.
— Я просто знал, Вань, — отозвался наш сопровождающий, наводя на мысль, что шептать я не умею — каюсь, с заключением для Покровского отцу твоему сам помогал. Сперва конечно пытался втемяшить ему в голову, что херней страдает. Да, какой там, — вздохнул Аркадий Витальевич, — но как бы там не было, я так понимаю, вы во всем разобрались. От чего старшего Покровского не дождалась? Ему ещё вечером сообщили….
«Сообщили» — ярче всего отгремело в восприятии. Поперек горла стал горький ком, а в глаза словно сыпанули песка, и я с трудом нашла в себе силы уточнить:
— Дан…— осеклась, прочищая горло, —то есть, Андрей…он?
Сердце автоматной очередью пробивало грудь, а ноги слабели. Одно дело просто умом понимать, чем для Данте должно было бы обернуться вмешательство в течение жизни Войницкого, а другое вот сейчас услышать этот летальный вердикт. Благо рядом было крепкое плечо Мирона, в противном случае я скорей всего упала бы от накатываемого отчаяния. Как вдруг Тиханов остановился, оборачиваясь:
— Так ты не знаешь? Он очнулся вчера, — сам о том не подозревая раскрасил мой мир Тиханов, возобновляя движение— в реанимации сейчас, — тут же приложил пыльным мешком новой тревоги.