— А ещё вчера пришел в себя твой брат, — подметил Мирон, накрывая меня зонтом и помогая выстроить в голове четкий пазл: Войницкий видит не упокоенные души, так как его мать сидит на ресепшене Мачты. И я имела возможность созерцать тени жнецов, потому, что Андрей Покровский был одним из них?
—Может, и я все это вижу неспроста, — дошел в своих мыслях к чему-то такому и друг, меж темными бровями которого пролегла тяжёлая складка. Ее я разгладила пальцами, спустилась вдоль переносицы, уложила ладонь на щетинистую щеку. Липкие сомнения относительно того, стоит ли говорить спеленали гортань, препятствуя вдоху. Но ведь считается что правда, будучи даже горькой, всё же остаётся лучше лжи. Да и к чему таить, когда все и без того слишком очевидно?
— Да, я встречалась с ней… с твоей мамой, — призналась, нащупывая в нагрудном кармане рубашки, фотографию, что дал барин. Наткнулась на нее сегодня, собираясь в больницу, и прихватила осознанно, помня, что должна отдать снимок Миру. Но даже не представляла, как именно подойду к теме этой передачи памяти по средству фотокарточки.
— Мы не говорили, но она такая же. Благодаря этой фотографии и узнала, — я вложила слегка влажный полароидный снимок в руку Войницкого, — и она очень любит тебя, — на ходу в голове складывались элементарные два и два, — беспокоится. Просила за тебя Данте, а он предупредил меня.
— Но почему она там? Она ведь умерла? — отозвался как-то неуверенно моя Война, и легкое сомнение скользнуло в лазуритные омуты его души. А меня перетряхнуло от догадки, которую я никогда бы не озвучила парню.
— Там таких много, тех кого уже нет. И у каждого свои причины для подобной работы. Возможно твоя мама осталась, чтоб наблюдать за тобой. Оберегать, — я всхлипнула на последнем слове своей косвенной правды. Ведь четко помнила то, что увидела в книге кикиморы. И не лишь факт, того что мою душу отмолила именно мать… Некий Склифосовский упоминал Миру в разговоре с Данте, которая чем-то пожертвовала ради своего ребенка. Может это и есть та жертва – 27 лет на ресепшене Мачты?
— Прости меня, Мир, но я не могла не сказать…— по щекам потекли слезы.
—Эй! — меня притянули к себе, заключая в объятия, — все в порядке, мандаринка. Да, что-то шкребет в груди. Я хоть ни разу ее и не видел, однако отец позаботился о том, чтоб научить меня любить ее и так. Но я в норме, правда …а ещё, могу тебя успокоить, – Мир сделал паузу, и я уже поняла по тону, что сейчас он сменит тему, — та барышня, что я видел, она здесь, кажется, не из-за ребенка была.
— С чего так решил?
— Да малой уж ушел, а она все сидела… Словно за нами наблюдала, а потом направилась в совершенно противоположную сторону….
—Хорошая новость, — согласилась я, выдыхая.
— Ещё одна, —подчеркнул, Мирон, — а теперь прекращай разводить слякоть, дождя достаточно, и пошли за латте с ирландским ликером.
Заручившись поддержкой мотоцикла, мы довольно быстро добрались до ближайшей кофейни, по совместительству являющейся и моим местом работы. На данном выборе настоял Войницкий, утверждающий, что Настя, вот уже несколько дней работающая одна, очень переживает. А переступив порог под перезвон колокольчика, да столкнувшись с настороженным, малахитовым рентгеном, я лишь убедилась в способности парня к эмпатии. От понимания, что на протяжении последних недель, я не только что-то безвозвратно теряла, но также и находила нечто даже более ценное, искреннее, настоящее, на душе становилось теплей. Сопереживание во взгляде девушки было буквально осязаемо. И думала она явно совсем не о том, сулит ли мое появление здесь долгожданный выходной для нее.
— Привет, — мои губы дрогнули под тяжестью искренней улыбки, которая в миг зеркально отразилась и на лице сотрудницы.
—Тебе немного лучше, — констатировала она, приветственно кивнув Мирону, которого уже отвлёк входящий звонок на мобильный, — но и у меня здесь все под контролем, — маленькие пальчики принялись вбивать в планшет очевидный, хоть и не озвученный заказ, — так что ещё несколько дней отдыха, ты вполне себе можешь позволить, поняла?
—Поняла, — не видя смысла спорить, согласилась я, уже шаря по карманам в поиске наличных, за что тут же получила тычок под ребра. Так моя Война выказывал свое возмущение за попранные чувства собственной самодостаточности, следом за чем, жестово намекнул на оплату картой.
— Разрешаю рассказать о том, какой я замечательный, — не отрывая от уха мобильный, подмигнул мне, вторя писку терминала, — в том конце зала мне наверняка не будет слышно.