Путались световые нити и в седых волосах хозяйки, точно стараясь вернуть им первозданный оттенок золотой пшеницы. Она же, устало откинувшись на спинку кресла, глядела в панорамное окно, с особой дотошностью запечатляя в памяти ещё один минувший день.
— Вызывали, Доляна Марковна?— предварительно разбив тишину помещения ненавязчивым стуком, осведомился посетитель, заглядывая во внутрь.
—Проходи, Марсель,— толкнув крутящийся механизм кресла, глава собирательного и хранительного отделов развернулась в сторону парня,— присаживайся,— иссушенная старостью, однако не лишённая изящества ладонь двинулась в приглашающем жесте, пуская по стенам россыпь световых бликов от драгоценных камней, инкрустированных в браслет да перстни.
— Я вижу, тебя что-то волнует?— подметила женщина, внимательно наблюдая за парнем, что напряжённо изучал преломление света, — говори же.
Марсель в нерешительности зарылся пятерней в волосы, приводя каштановые вихры в ещё пущий беспорядок, а затем выпалил как на духу:
— Это жестоко! На протяжении стольких лет кормить надеждой на искупление, чтоб после вот так пустить в расход!?— с каждым словом все пуще распылялся парень, забывая и про субординацию, и про свой страх,— она ведь ему не чужой человек! И поступок этот исключительно благими намерениями диктован!
Пламенную речь такую Доляна Марковна выслушала с интересом разглядывая маникюр. А потому внезапно слетевшее с ее тонких уст восхищение, свободно можно было отнести к похвале умений мастера:
— Изумительно…— вздохнула она, медленно возвращая внимание к своему подчинённому,— оказывается Глеб Ну-Николаевич,— не забыла припомнить, как в день их знакомства парень сделал великое одолжение называя свое отчество,— вам отнюдь не чуждо сострадание. Это ли не прогресс?
Марсель лишь тяжело выдохнул, прикрывая глаза.
— Полно тебе, Марсель, присаживайся,— женщина ткнула на одну из многочисленных кнопок, расположенных с обратной стороны столешницы, и большое панорамное окно скрылось за плотными жалюзями. На пару минут комната погрузилась в полумрак, а затем на стене, обтянутой белой льняной тканью, вспыхнул экран маленького проектора.
— Предлагаю вернуться к твоим претензиям чуть позже, а пока,— кикимора вместо слайда вставила в диапроектор свое пенсне и на стене появилось изображение больничной палаты. В нее уже спустя миг вошла девушка-санитарка и нерешительно направилась в сторону пациента.
«Господи!— добавился к чёрно-белой, движущейся картинке звук,— здравствуй! Ты меня узнаешь?»
— Это Ваня?— признал голос и зритель, поражённо оседая на мягкий диван, — то есть, Данте…Он?..
— Вот видишь, как жестоко?— кивнула оператор, —он вернулся. Однако, дело здесь не в благих намерениях его вмешательства. Очень важно, чтоб ты это понимал: правило это не подлежит упразднению в особых случаях. И забвение – единственный итог.
— Тогда как?— Марсель кивнул на стену, где продолжалась трансляция чужой жизни.
— Видишь ли, все это время Данте, сам того не подозревая, пытался хоть немного исправить последствия своей ошибки, допущенной почти пятнадцать лет назад. А ведь если бы не буйная юность, качающая по венам кровь; не собственные обиды да предубеждения – все сложилось бы совершенно иначе.
— Не потеряй Соколов жену в результате той аварии, не пристрастись он к бутылке,— начал было парень строить логическую цепочку. Но кикимора лишь устало улыбнулась, качая головой:
— Да нет, судьба Виктора Соколова как раз таки мало чем отличалась бы. Слабая душа, полная злобы и глупой ревности, не смогла бы найти для себя места в этом мире,— пожилая женщина, тронула пенсне, немного меняя угол наклона, следом за чем изображение на экране сменилось, раскрывая маленький секрет позднего августовского вечера, о котором из ныне живущих никто не знал:
« — Не могу я так, Вить, не получается,— вырывая свое запястье из мужской хватки, всхлипнула женщина.
— Он тогда тебя с землёй сровнял, Арина! Бросил, растоптал! Где твоя гордость?
— Он отец моего ребенка, и никакая гордость этого не изменит… А ещё я все же считаю, что запрещать ему видеться с дочерью не правильно!
— Она моя дочь! —чуть повысил голос мужчина, делая особый акцент на принадлежности,—я ее восемь лет растил! Одевал, кормил…
— Это твое право никто не отменяет. Для Вани он будет просто маминым другом