Кто-то был бы отнюдь не прочь переписать небольшой фрагмент одного дня, или ушедшего часа. А кто-то даже пафосно обещает самому себе, что вот завтра он непременно начнет жить с начала. Иначе.
С бумагой проще. Достаточно найти чистый листок. И даже если его белизна изначально пугает какой-то творческий порыв, хватит одного предложения, пускай даже не о чем, или нескольких штрихов… И вот страх да неуверенность, уже начинают отступать.
С жизнью же все куда сложней. Ведь даже реши ты, преодолевая страх, открыть пресловутую «новую страницу», сделать первый шаг в безупречное «завтра» … а все же оттиск прошлых дней никак не стереть и не разгладить.
—Гребанный оттиск! — шиплю, вырывая из скетч-бука лист с очередным наброском, что снова дальше -больше начинает приобретать черты знакомой дородной дамочки в цветастом платье.
—Ой, хоть ты не делай базар! Мне и моего халамидника хватает. Все ему мать плохая!..—долетает из-за соседнего столика нарочито громкий телефонный разговор, той самой натурщицы, рисовать которую я не планировала. И все это дополняется звучным отсербываниями напитка из, разумеется, чашки. Зачем беречь руки баристы, разрывающейся между мойкой и кофемашиной, и отказывать себе в возможности оставить отпечаток дешёвой розовой помады на девственно-белом ободке.
Больше года прошло, а она все та же. Сверху разве что ещё с пяток килограмм на себя накинула. Но по-прежнему чем-то недовольна и, об этом так же должны знать все. И вот дёрнуло же меня тогда пригласить ее на кофе? Хотя кто ж знал, что тем самым, я не только несанкционировано испорчу кому-то жизнь, но и обеспечу уже не родной кофейне такого колоритного постоянного покупателя. Настенька теперь регулярно поминает меня не злым, тихим словом, оттирая ободки чашек.
— Уважаемая, вы здесь не одна, —вспоминаю внезапно, что теперь то я не обязана молчать, — так, что, будьте добры, убавьте громкость! — выдаю значительно приуменьшенную версию своего желания. В идеале бы хотелось, чтоб она не просто ушла, а и вовсе здесь не появлялась. Не бередила душу. Не топтала ещё незатянувшуюся мозоль.
Женщина, ожидаемо, временно затихает. Осмысливает услышанное и начинает уверенно раздуваться от возмущения за попранную собственную важность. А я жду. Даже, черт побери, с отчётливым внутренним нетерпением. Да, мне тоже есть, что ей сказать. Нужен лишь повод. Ещё один крохотный надрыв, позволяющий развязать руки и вытащить изо рта кляп социальных норм да моралей, дабы рассказать этому недочеловеку на сколько он не прав.
Нет, я не верю в чудо само исцеления данного индивида, по средству переосмысления своих убеждений, опираясь на точку зрения выданную со стороны. Это не тот случай. Здесь на лицо «горбатость», выход из которой, как известно, только в могилу. Но чертов оттиск и тесный мир!
Почему я назначила встречу именно здесь? От чего этой женщине, чью жизнь прошлой весной я посчитала нужным продлить, приспичило прийти именно сейчас? Прямо -таки в преобразователь сызнова попала, чтоб пускай и без визуализации, а таки ощутить всю тяжесть последствий. Ну а среди них, согласно уже услышанному: аборт невестки, по настоянию милой свекрови; инвалидность сына, от которого та самая невестка в конечном итоге ушла. Но мать конечно не плохая, нет. Самая лучшая, которой с другими побоишься делиться.
Решить бы вот только, что конкретно я хочу сказать этому оттиску, пока она пухнет от количества уже явно заготовленных слов. Пускай даже не с целью, что-то донести… Просто, чтоб в себе не держать. Стереть. Разгладить.
Но, к великому сожалению, или быть может к счастью, одновременно с крахом моего терпения, пришел и конец ожиданию. И вот уже к моему столику движется самая яркая составляющая жизни «до», которую в свое «после» я перенесла в первую очередь. Хотя вернее конечно будет сказать, что именно с нее я повела свое новое начало.
— Творческий криз? — подходя ближе, кивает Войницкий на стол, щедро припорошенный мятыми листочками. Склонившись, забирается пятерней в мои волосы и целует в висок. Такое, уже привычное, прикосновение, которое за ушедший год перестало восприниматься с крайней остротой. Сердце научилось стучать ровнее, прекратило спотыкаться дыхание. А душу вместо сомнений и смущения начала наполнять лишь теплота. Неизменной осталась лишь сбивчивость мыслей, но и та приобрела некую новую форму. Они больше не бегали в испуге по мыслительным цехам, не падали, разбиваясь. Вместо этого просто разом капитулировали.