«Как собака на сене…» – отчётливо прогремела, наверно, совесть и почему-то голосом сотрудницы, заставляя мир поблекнуть.
—Иди ты в жопу, Настенька! — откинула я в слух, однако-таки сбросила вызов прежде, чем установилось соединение.
А дальше в мыслях развернулись целые дебаты, заставляя меня взять паузу и «скушать твикс». Пока здравый смысл апеллировал совестливую претензию, внушая, что в конце концов не самой же мне тащить взрослого, пьяного мужика, я, отбросив в сторону средство связи, прихватила все с той же столешницы кружку. Кажется, из нее я пила кофе в пятницу утром. Не здоровая претензия на здравость тут же была опротестована и, направляясь к умывальнику, я уже начала перебирать других претендентов на звание помощника в сегодняшнем не легком деле.
Вот только успела сделать лишь пару шагов в сумраке кухни, прежде чем споткнуться об что-то и полететь вниз. Что-то очень большое. Слишком большое, да бы продолжать являться невоодушевлённым «чем-то».
Вместе со звоном битой керамики дезориентированное мышление прошило осознание, решетя нутро мелкокалиберными снарядами страха. Разумеется, я и без того планировала искать тело, но его наличие на кухонном полу однозначно шло врозь со всеми ожиданиями.
—Господи, папа!
Все в том же полумраке, привстав на четвереньки, отползла немного назад. И пока в голове паника уже била свой набат, ведь состояние найденного тела так же крайне отличалось от всех, виденных мною раньше, трясущимися руками я развернула на бок отца, лежащего лицом в низ.
—Папа! — пара бессмысленных попыток растормошить родителя, прежде, чем припасть ухом к солнечному сплетению и задержать дыхание, в надежде услышать ритм биения не только своего сердца.
—Папочка!
Страшная мысль, начинающаяся с изъеденной формулировки «а если», сшибла дыхание, прошла ознобом вдоль позвоночника. Атрофировала здравость мышления на долгих несколько секунд:
«А если он лежит здесь не первый день»
Но руки старшего Соколова все же оставались тёплыми. И дыхание, хотя и было тихим да не ровным, но все же наличествовало.
—Ты не можешь! Не можешь!..— сбивчиво слетали с губ полу-причитания–полу-обвинения, пока измазанные в крови руки шарили вдоль стены в поисках выключателя.
—Не можешь оставить меня совсем одну! — рвалось со всхлипами, пока пальцы набирали заветные три цифры для вызова неотложки.
Не знаю, как удалось не послать в пешее да интимное барышню-диспетчера, пока из трубки лился поток тупых вопросов. Не знаю, как не сошла с ума в ожидании кареты совсем не скорой помощи, и как опять-таки не послала фельдшера, зачем -то заставляющего вспоминать число, месяц и год рождения отца. Вообще не представляю, как получалось самой оставаться в сознании, хотя окружающая реальность постоянно поддевалась туманной дымкой, а собственное дыхание то и дело сбивалось до критически не правильного.
Возможно успокаивало отсутствие во всем этом лишних теней. Именно за движениями темных силуэтов я и следила, попутно дёргая на запястье браслет-резинку, в то время, как родителя грузили на носилки и выносили из дома. Их же пыталась отслеживать и в полумраке двора и непосредственно в самой кабине скорой. И дело это, наверное, доходило даже до паранойи, ведь у торца дома я, кажется, видела какой-то темный силуэт, а к запаху сирени странно примешивались знакомые ноты хвойной сырости.
*****
Приглушенное освещение больничного коридора давило на воспаленную психику куда сильнее, чем до этого яркий свет реанимационного отделения, что теперь сглаживался матовостью стекла пластиковой двери. Запястье припухло и покраснело от количества проделанных шлепков тонкой резинкой браслета. А дыхание все отказывалось приходить в норму, вынуждая продолжать делать вдохи и выдохи согласно выверенному счету, да острее ощущать, как налипает на слизистую гортани противный запах хлорки и медикаментов.