—И да, ещё один сюрприз, — раздался родной полушепот у самого уха, —заметь, баба Нюся даже пожертвовала единственную белую простынь.
— И до сих пор не может внять на кой… — подтвердила старушка, а мое зрение уже застили слезы.
—Здорово как! Спасибо вам! — остро ощущая избыток светлых чувств, я кинулась обнимать родную старушку, что в этой жизни заменила разом мне и бабушку, и мать.
—Ой, да я только у плиты стояла, все остальное – его рук дело, — лишь на мгновение приобняв меня, соседка ткнула в Мира, — его и обнимай.
И я не сдержалась – снова спрятала слезы на груди лучшего друга, ощущая, как на задний план уходят все проблемы: и больница, где лежит отец, и собиратель со своей экскурсией да проверками. И даже обида на Войницкого за попранные чувства подруги померкла.
— Ой, все! Развела сопли-слюни. Я вообще на пироги мясные пришел. Голодный, как скотина.
Соседка вынесла из дому ещё пару табуретов, и Настенька отнюдь не заблудилась. А дальше, как говорится в сказке – «веселый пир пошел». И вот до этого момента, я, признаться, никогда не понимала всех этих праздничных застолий. В детстве вообще терпеть их не могла: на кой собирается эта куча людей за большим столом, что пьют, едят, о чем-то спорят. А сейчас вот на душе было так тепло: от наливки, которую соседка сама настаивает, от разноцветных огоньков, подсвечивающих воздушные шары, от искренних улыбок, даримых важными людьми. И я ещё не раз прихватывала салфетку, да бы скрыть свою сентиментальность. Вот только чувства мои явно разделяли далеко не все:
—Скучно как-то, — отозвалась Лизка после того, как я с особым усердием откидала в белую простыню часть мировского подарка. Собственно, именно он скрывался вместо инструментов в пластиковом чемоданчике. Ничего примечательного возможно для других, а для меня эти двадцать три шарика, наполненных краской стали настоящей отдушиной.
—Есть такой момент, —подтвердила слова подруги старушка, а после заговорщицки мне подмигнула, — музыки не хватает. Но это мы сейчас исправим.
И уже спустя пять минут из дому во двор была вынесена старая гитара.
—Вот, Егорки моего, — стирая пыль с серого чехла, старушка протянула инструмент Войне, —струны вроде целые.
—Ты играешь? — удивилась Лиззи, пока парень снимал чехол и побрынькивая подкручивал струны.
— Ох, ещё как! — выступила баба Нюся суфлером, а друг, любовно оглаживая инструмент, немного ее поправил:
—Играл. Лет семь уже гитару в руках не держал…
— Да ладно, Мир, это же как на велосипеде, — подбодрила я друга, зная на сколько сложно было ему расстаться с увлечением.
Восемнадцать ему тогда было, когда после смерти бабушки, Алексей Павлович хотел забрать сына в Англию, да бы он не продолжал здесь морально разлагаться. Тогда-то Войницкий и забросил гитару, и школу закончил с отличием и в государственный университет внутренних дел поступил на бюджет – только бы не уезжать.
— Ну давай! — протянула с надеждой, — виновнице торжества нельзя отказывать.
Парень тяжело вздохнул, а после губы его растянулись в улыбке, являя драгоценные ямочки.
— Ладно, не будем огорчать именинницу, — таки сдался он. Ещё раз неуверенно пробежался пальцами по струнам и двор сперва заполнился знакомыми вступительными аккордами, а после и словами песни:
— «Здравствуйте девочки! Здравствуйте мальчики! Смотрите на меня в окно и мне кидайте свои пальчики. Ведь я сажаю алюминиевые огурцы, на-а…на брезентовом поле…»
— Класс! — восторженно выдохнула по завершению песни Настя, — а «мама – анархия» можешь? —удивила своей продвинутостью в теме хороших песен о главном. А ещё через пару минут мы с ней активно подвывали, что мама– анархия, а папа– стакан портвейна.
Когда же нам удалось уломать Войницкого на третий биз с «бездельником», не выдержала совсем приунывшая Лиззи. Все это время она явно чувствовала себя не в своей тарелке, но стоически терпела и наш разгул и то, что нашептывала ей соседка. Но видимо терпелка лопнула:
—Старье, — вздохнула она.
Мирона кажется этот выпад так же не удивил. Прервавшись на середине нового аккорда, он довольно быстро сменил репертуар на зарубежный. Но дело даже до припева не дошло, в котором шлось о превращении в золото всего, чего бы ты мог коснуться, как послышался новый вздох подруги:
— Пятнадцатый год, конечно не девяностые, но 7 лет — это тоже много для музыки.
— Ну прости, не успел по случаю изучить новые композиции, — ухмыльнулся парень и вернулся к заказанному ранее бездельнику, да вот только Лизку, как говориться понесло. Нельзя было наливку рядом с ней оставлять: