– Что я здесь делаю? – нарочно переспрашивает для пущего эффекта, откидывает только что так тщательно собираемые снимки и вновь впивается в меня взглядом, –я знаешь ли, дочь найти пытаюсь. С работы пришел, а ее нет. В кухне срач, холодильник пустой. Думал может кровиночка гранит науки грызет, но и здесь не срослось. А теперь мой вопрос – где ты шляешься, Иванна?
И вот здесь наступает момент моего последнего шанса сбавить напряжение и отделаться малой кровью. Нужно всего-то извиниться и стремительно отправиться в кухню справлять долг свой дочерний: наготовить, убрать, может даже тапочки в зубах принести. Года два назад наверно так и поступила бы, но это невыход. И он все равно дойдет до той самой точки кипения. Не выплеснет сейчас тьму, взыгравшую в алкогольном угаре – это произойдет позже. Час. Может два. Да и взор мой, отчаянно избегающий видеть зверя напротив цепляется за обрывок старого фото, что ещё сохранил лицо матери и я взрываюсь первой:
–Не поверишь, работаю, пап, – ногти болезненно впиваются в ладони, и я все же смотрю в глаза своему личному аду, – чтоб в холодильнике хоть иногда было что-то кроме пива и быстрой закуси.
– Тварь! – прилетает незамедлительно, вместе с ударом по лицу в виде не удачной пощёчины, что хлестко цепляет нос, окатывая жгучей болью левую щеку и стекая кровью меж пальцев инстинктивно поднесенной ладони.
– Не благодарная тварь! Работает она! Небось на трассе, паршивка!? Видела бы мать во что ты превратилась...
Все теми же острыми шипами вгрызается в душу уже насточертевшая тема моей эскортности и радости того, что родительнице моей не довелось это узреть своими глазами. А внутри все бурлит и клокочет– так хочется вцепиться обидчику в лицо, поставить этот же вопрос ребром и порассуждать о том, что сказала бы мама, видя во что мутировал ее «самый лучший мужчина». Но она лишь устало улыбается мне с обрывка фотографии, напоминая, что предо мной отец. И ноет детство в груди, которое ещё помнит отчую любовь с поцелуями и сказками на ночь. И именно поэтому, как бы не хлестали боль и обида, как бы не было сильно чувство собственного достоинства... Единственное на что я оказываюсь способна – это осесть на пол под тяжестью летящих ругательств, прикрыть лицо руками и, глотая слезы, ждать...
Ждать, когда выскажется. Ждать, когда уйдет, абсолютно забыв про фотографии, что стали сегодняшним камнем преткновения. И тихо тонуть в своем горе, для того чтоб взорваться истеричным хохотом, едва зацепившись взглядом за тумбу комода, с которой небрежно выглядывает нижнее белье.
–Дочь он искал... а как же! – рвется сквозь нездоровый смех, пока я проверяю свою догадку и убеждаюсь, что родитель мой упал ещё ниже. Ведь в полке с нижним бельем я хранила свой «чай», который отлаживала на тот самый научный гранит, что положено потреблять в моем возрасте. И ведь надеялась, что в трусы то мои он заглядывать не станет. Наивная. Дура!
«Храните деньги в сберегательной кассе...Если конечно они у вас есть» – припоминаются слова жулика Милославского из старой комедии, вот только говорит он их голосом Мира, ведь именно это друг мне сказал, прознав, что в наш век развитых технологий я не держу все деньги на пластиковой карте. Дважды дура.
Но из песни, как говорится, слов не выкинешь, и уже случившегося не подправишь, так что придаваться и дальше противоречивым, а от того еще более разрушительным в своем воздействии эмоциям, было как минимум бессмысленно. Да и весьма ожидаемо следом за проявленной слабостью явилась злость, заставляя утереть разведенную сырость и толкая меня в ванную комнату, но отнюдь не с целью привести себя в порядок, а за мусорными пакетами.
Радужная действительность дала новую трещину, формируя довольно приличный разлом, выстраивать через который мосты памяти не было не сил ни желания. Ошметки прошлого загребались горстями и отправлялись в полиэтиленовый плен без разбора, без сожалений, присыпаясь сверху крупными осколками стекла. Они резали руки, царапали счастливые лица родителей, обнимающих маленькую дочь, уродовали детство, но в этой своей жестокости не вызывали и толики сожаления.
Первые шаги конопатой девчушки со смешными изумрудными бантами, что держались не на волосах, а на чистом слове. Первый и единственный поход в цирк, что полнил маленькую душу липким ужасом от одного вида клоуна, а его ещё предлагали обнять и улыбнуться... Видно я и без того пролила над этими снимками слишком много слез, что на вот этот момент прощания не осталось ни грамма. И кажется даже эмоцию ужаса в детском взгляде я больше не готова воспринять и разделить, ведь куда страшнее разукрашенного комедианта родительский лик, где глаза наливаются алкогольной злобой, где пульсируют вены на висках и играют желваки... Где он вроде твой, самый родной и в то же время самый опасный монстр.