—Привет, пап, —оставляя пустую сумку в тамбуре, окликнула мужчину, что сидя на корточках выкладывал пожитки в тумбу, что-то недовольно бухтя себе под нос.
— Легка на помине, — обратил он на меня свое внимание, — сдыхалась от папеньки, да, дочь? Даже Войницких подключила. А этому гаду конечно все по карману, и диагноз приписать и камеру со всем комфортом обеспечить. Теперь даже судочки можно не носить, да? Четырёхразовое питание с подсчётом каждой калории как никак…
Все метал свое недовольство старший Соколов, а мне наконец стало понятно каких «родственников» имел в виду Матвей Константинович, и что конкретно они хорошо придумали.
—Вообще-то этого гада ты лучшим другом считал много лет. Породниться мечтали, — выдвинула дельное замечание, ведь родитель мой на одну желчь исходил, в то время, когда здесь куда больше к месту было благодарить дядю Лёшу.
—Породниться, как-же. Не тех мы уже полей ягоды для этого Иуды….
—А Иуда он от того, что здесь с Тихоновым не забухаешь? — решила уточнить, ведь и в прошлый свой визит чувствовала от папеньки пусть и лёгкий, но весьма характерный аалкогольный флёр.
—Ты, доча, забываешься…. Не яйцам курицу учить…
«Ну да, а уж тем более не петуха», —заключила в мыслях, однако это не помогло пропихнуть обиду чуть глубже, чтоб не так давила:
—Скажи, пап, а ты сам не понимаешь, что тебе нужна помощь? Или может наоборот это твоя главная цель – оставить меня полной сиротой, —нестерпимая боль от каждого слова подбивала взгляд слезной мутью, ведь сейчас, после ночной экскурсии суть нашей проблемы ощущалась как никогда остро, — так ты тогда уж найди менее затратный по времени способ что ли…
—Иванна…
— Я уже вчера, как 23 года Иванна, ты помнишь? Но спасибо за поздравления. Ты тут отдыхай, камера твоя как не крути, а к этому располагает…— с каждым новым словом я сильнее пятилась к выходу.
—Иванна…
— Да, Иуда Алексей Павлович даже о телевизоре позаботился. И там матч сегодня футбольный должен быть. А я пойду, пап, — заключила, уже прикрывая за собою дверь.
И вот мелькнуло во взгляде отца что-то такое родное да любимое, что я даже на пару минут задержалась у палаты. Однако никто за мной так и не вышел. И тогда я поплелась прочь, длинными больничными коридорами. Но выхода не находила. Кажется, даже не в ту сторону шла, а все никак не могла остановиться да развернуться. Так и набрела на комнату досуга, словно бы она меня к себе магнитом притянула.
Не смотря на современный ремонт самого больничного крыла, ей удалось сохранить свой первозданный, приветливый вход, выполненный из темного, резного дерева и цветастый витраж, украшающий массивную двустворчатую дверь. По рассказам отца, из тех времён, когда он ещё что-то рассказывал, однажды мама искала меня по всей больнице и даже постарела лет на пять, пока потеряшка не была найдена здесь– аж на целый этаж выше отцовского отделения. И вот перепуганный материнский взгляд я и сама помню, а ещё помню, как считала тогда, что попала в сказку.
Сейчас же от этой сказки, весьма символично, осталась только дверь. Разноцветные витражи на окнах, удивительно преломляющие солнечный свет, сменились металлопластиковой обыденностью. И стены, утратили свой неземной вид, что придавали нити вьющегося плюща. Стали пустыми и холодными.
«Да, Соколова Иванна Викторовна, детство определённо кончилось, и дед мороз уже никогда не придёт», – подметила я мысленно, но все же решила войти да перевести дух, усевшись в глубокое кресло.
Неподалеку, в идентичном, сидела седовласая старушка и подводя к глазам пенсне, увлеченно читала какую-то потрёпанную старую книгу, с напрочь пожелтевшими страницами. А позади в живом уголке, вмещающем в себя всего несколько цветочных горшков, висела клетка с большим попугаем, видимо вместо тех канареек, что были раньше. Да, определенно символика в каждой детали.
— Кеша дурак, Кеша дурак, — приговаривала птица, перебивая разговор двух женщин, возраста, в котором говорят жизнь только начинается. Судя по форме, они были работниками больницы:
—Ой заткнись ты Кеша, — стукнула клетку, тощая женщина в приталенном белом халате. Ее же собеседница, что была поплотнее да пониже, в синей униформе, продолжала вести свою мысль: