В полном недоумении я вернула свое внимание пожилой даме, надеясь ментально передать свой немой вопрос. Но та лишь кивнула на мою вторую руку, сжимающую пенсне, и посоветовала заглянуть в книгу через него.
«Ах, да! Взмахните палочкой…» –отпечаталась саркастичная мысль, притупляя всю серьёзность момента. Вот только созданный эффект оказался довольно кратковременным. Стоило лишь поднести к глазам ручные окуляры и произойти той самой «магии», превращающей книжную страницу не иначе, как в маленький экран, –и стало совсем не до юмористических интерпретаций.
В формате какого-то старого кино предо мной предстала подобная больничная палата, только лишь прежнего, ещё советского образца. На кровати лежала девочка, чьи рыжие кудри, что были безжалостно срезаны, а местами даже сбриты, частично закрывала тугая бинтовая перевязь. На маленьком лице, превратившемся в сплошную гематому, застыло совсем не свойственное ему спокойствие и безразличие. Но это все потому, что под закрытым пологом век, скрывающим глаза, а я знала наверняка – оные цвета крепкого кофе, она не могла видеть всю ту боль и отчаяние, что источала женщина, сидящая рядом и крепко сжимающая детские пальчики.
— Девочка моя, — всхлипывала она, — моя маленькая девочка, пожалуйста не уходи от меня… Я же не смогу без тебя…
О, если бы эта девочка только могла видеть или слышать, она обязательно прильнула бы к женской груди, стёрла ладошками горячие слезы… Пригрозила бы, что если женщина не прекратит плакать и сокрушаться, то у неё однозначно потечёт тушь и та превратиться в панду… А после бы и вовсе наглядно продемонстрировала, что именно из себя представляет этот чёрно-белый медведь, качественно имитируя рычание и перекатывания животного. Но она все так же неподвижно лежала, и только писк аппаратуры подтверждал, что в этом теле все ещё есть жизнь.
Да и на лице отчаявшейся женщины, что не позволяла себе даже в магазин сходить, предварительно не подкрасив хотя бы ресницы, сейчас не было ни грамма косметики. Как не было и естественного румянца на щеках, который совершенно не нужно было дополнять искусственной краской. Даже россыпь веснушек на исхудавшем лице словно выцвела.
«Мамочка…» – в груди запекло, точно туда плеснули крутого кипятка, к горлу подступил удушливый ком, и я уже было хотела отбросить книгу, наглядно демонстрирующую материнскую боль. Но дверь палаты неспешно отворилась и в помещение зашло ещё пару человек, чье появление никак не отразилось на женщине у больничной койки. Весьма ожидаемо – она их просто не видела…и не слышала:
— Это ребенок? — удивился мужчина, чье лицо скрывал черный капюшон— и как тебя так угораздило? — он отвернулся от представшей картины, явно теряя интерес.
— Светофор, —выдохнул его спутник, в котором я довольно быстро признала молодую версию жнеца, —я…— на миг он замялся, будто подбирая подходящее слово, — забыл вовремя переключить его сигнал, — парень потупил взгляд и поджал губы.
— Забыл? Сутки провел в вариационной и забыл позаботиться о том, чтоб в эпицентр катастрофы не попали лишние души? — послышался фактически эмоционально опустошенный вопрос. Максимум, что в нем имелось – это толика иронии. А ведь они вели речь о человеческой жизни, находясь в одной комнате с убитой отчаянием женщиной.
— Склифосовский, я тебя привел не для того, чтоб слушать о своей рукожопости…
—А для чего? Хочешь, чтоб прикрыл перед кикиморой? —покивал незваный посетитель своим мыслям — ведь отнятая лишняя жизнь, это прямой путь к забвению, а ты так хочешь…
— Я хочу, чтоб она жила! — парень вскинул на собеседника взгляд загнанного зверя, — есть ли возможность вычеркнуть ее из реестра? Говорят, Мира….
— А о цене, что она за это отдала не говорят? —перебил его собеседник.
— Цена не важна, — Данте смолк, внимательно изучая ребенка, —эта девочка, — немыслимый мимический коктейль выплеснулся на лицо парня, определить составляющие которого было не под силу даже самому рьяному специалисту в людских эмоциях, —она…