— Изверг я что ли? — привлек мое внимание мужчина, — понял уж чем он тут таким особенным дышит. Да и вы с ним срослись прямо как сиамские близнецы, а таких разделять нельзя– не выживут.
Да, кажется что-то о неспособности жить я и хотела сказать. Однако откуда опять это чувство, что в словах барина, как и в собственных порывах, имеется второе дно. И от чего в серебро глаз старшего Войницкого вновь так сложно смотреть?
«Нельзя, Соколова! Нельзя!» — пнула себя мысленно, выплескивая остаток воды прямо в пылающее лицо. Вот что, прилив кислорода в крови делает.
— Мы с Миром друзья, — повторила в слух свой аутотренинг, эффект которого в последнее время стал сильно сбоить, — и он был обеспокоен вашим приездом…
— Да, то что вы друзья, я уж тоже понял, — усмехнулся барин, уж слишком пристально меня разглядывая, а после принял из рук пустую бутылку, ловко отправляя ее в рядом стоящую урну, — а беспокойство его, — мужчина покачал головой, — ну любите вы мелочь из родителей делать врагов. Я вообще по делам приехал. И лишь хотел напомнить сыну, что там у него есть семья, а он ощетинился так, будто уже ярмо ему на шею накинул да силком тащу. Целое представление с сигаретами этими устроил. Мол погляди батя, какой я взрослый, самостоятельный, умный…— продолжал он размышлять вслух, обходя машину, — но ты как? — вновь кинул взгляд на меня, открывая водительскую дверь, — лучше?
— Вроде того…
— Давай подвезу? Ехать сможешь?
—Думаю да, — подвела итог, обводя взором салон, и не ощутив внутренней паники. Старший Войницкий явно проявил тонкую наблюдательность– проблемы с моей головой определенно не привязаны к транспорту.
— Тогда присаживайся, Ванюш…
Разум зацепился за вот это привычное с детства обращение, и умащиваясь на пассажирское сиденье, я таки словила толику удивления. Не помню, как так сложилось, что общение с отцом Мира дошло до скудного официоза с, как мне казалось, взаимной неприязнью. Может все от того, что я действительно какое-то время видела в нем именно врага, способного в любой момент отнять у меня лучшего друга. А сейчас… Сейчас, после всех его слов и поступков, душу полнило лишь тепло благодарности, держать которую в себе было даже неправильно:
— Спасибо вам, дядь Лёш, — выдохнула сконфуженно. Правду говорят, что слова извинения и признательности самые сложные в своем произношении.
— И за отца, и за… то что сейчас оказались рядом… Но, — внезапно назрел логичный вопрос, — почему вы здесь?
—Зная, что в родном отделении Соколов царь да Бог, я настоял провести повторные обследования. И вот врач утром позвонил, — пояснил барин, выруливая с парковки, и лицо его основательно потемнело, а меж бровей пролегла тяжёлая складка, — так что, приезжал с отцом твоим поговорить…
«Цирроз», — загремело эхо правдивого диагноза, обозначенного кикиморой, и я неосознанно потянулась к браслету на руке, припечатывая душевную боль физической. В салоне повисла гнетущая тишина, нарушить которую никто не решался.
«Вдох –один, два, три, выдох – четыре пять шесть» – вернулась я к подсчёту.
— Мудак он, папенька твой, прости за откровенность— искоса следя за моим состоянием, Алексей Петрович протянул новую бутылку с водой, — и врачи не лучше! Просил ведь пока не сообщать.
— Я сама узнала, — откинула, крепче сжимая пластик да вновь натягивая резинку. И не вдаваясь в подробности, собственной осведомленности, ведь на деле я даже была не в курсе каких-то дополнительных обследований, тут же заверила:
— Скрывать не нужно. Не маленькая девочка. Справлюсь
— Не раскисай, не маленькая девочка. Поборемся ещё. С онко-центром я уже связался и если сейчас основательно за это дело взяться …
— Он не согласится, — оборвала я водителя, — уверена и здесь отказ от реабилитации подпишет. Все-таки имеет право самостоятельно принимать решения.
— Значит исправим и это…
— Бессмысленно все, дядь Лёш, — заключила так же и для самой себя. Какой прок пыжиться, рвать душу на британский флаг, если человек сам жить не стремиться? И наверно мысленный этот вопрос я все же озвучиваю в слух, ведь барин ещё пуще хмурится:
— Как рано он заставил тебя повзрослеть. Но я не соглашусь, Ванюш. Нам всем нужен хотя бы один человек, способный сражаться за нас до конца. Я ведь тоже там был, — пристально следя за дорожным полотном, мужчина придался откровению, —после смерти Марты. В том состоянии, когда сознание сужается до одной точки невозврата и все вокруг теряет свой смысл. Но в какой-то момент понял, что она оставила мне целый мир, похерить который я не имею права.