— Обмен, — выдавливает грустную улыбку, и, окунувшись взглядом в пластиковую крышечку, начинает свой рассказ, — мне было двенадцать. Тот самый возраст, когда ты кажешься себе очень взрослым, самостоятельным, хоть на деле являешься ещё совсем ребенком. Возраст, когда походы с родителями на праздники или поездки на отдых очень хочется заменить на что-то более занимательное. Теперь я очень жалею, что не поехала с ними, а настояла на летнем лагере с подружками, и последняя мамина улыбка на перроне по сей день бередит душу…
Голос девушки задрожал, вместе с руками, крепко удерживающими бумажный стаканчик. Уверенный шаг сбился. Я видела на сколько Насте тяжело, но уверенность в том, что нужно дать ей выговориться лишь крепла. И она продолжала. Обрывисто. Запинаясь. А я слушала и давилась ужасом с никотиновым привкусом. Слушала про то, что ее сестра с родителями решили в то дождливое лето совместить поездку к морю с более активным отдыхом в горах. Про оползень, и то, что кинулись на поиски не сразу, а достать покореженный метал из-под завала удалось лишь спустя неделю.
—По возвращению из лагеря меня встречали три гроба. Бабушка утешала. Радовалась, что Бог меня сберёг – оставил ей хоть каплю радости…А вот мне он ничего не оставил, и ее на той неделе забрал. Ты, наверное, слышала про взрыв в коммуналке – утечка газа. Она у меня не ходячая уже была….
— Насть, — выдохнула я, отбрасывая в сторону окурок и сжала ее хрупкую руку, дабы оказать хотя бы тактильную поддержку. Девушка вздрогнула от неожиданности и выронила напиток. Уже остывший шоколад щедро забрызгал обувь, мелкими каплями впитался в штанины ее джинсов. Однако сие мало заботила эту совсем маленькую, но такую взрослую девочку, на фоне чьего горя собственное казалось лишь мелким, неказистым инцидентом. Не зря говорится, что все познается в сравнении.
—Ты спросила, как я справляюсь, — всхлипнула она, и подняла на меня взгляд, только сейчас отпуская слезную горечь бороздить впалые щеки, — никак Вань. Я совсем не справляюсь…Я… я…мне…—речь рассыпалась на местоимения и, крепче сжимая тонкими пальцами мою ладонь, стойкая девочка Настя расплакалась. Болезненно горько, и в тоже время совсем тихо, словно боясь, что ее услышат, в который раз напоминая мне свою тезку из детской сказки.
«Да, тепло Морозушка на столько, что и нутро околело», — подвела я мысленный итог, на несколько секунд даже растерявшись от звона столь внезапно лопнувшей, эмоциональной струны. А после неуверенно привлекла сотрудницу к себе, обнимая подрагивающие плечи, и внутренне одеревенела от собственного порыва. Становиться для кого-то слезной жилеткой было в новинку. Нет, оказывать словесную поддержку какой-нибудь Лизкиной неприятности в виде сломанного ногтя или закончившейся акции на желаемый продукт в гипермаркете – здесь всегда пожалуйста. Докинуть немного средств на желанную покупку или аккуратно подклеить ногтевую пластину довольно просто. Вопрос же чего подкинуть и как подклеить искалеченную душу оставался открытым, заставляя в нерешительности пару раз сжать ладонь в кулак, прежде, чем опустить ее на девичью спину в поглаживающем жесте.
Еще особой пикантной остроты всея моменту придавало наличие неподалеку Кастрюльки, отстранённо и как-то выжидающе созерцающего наш тандем разбитых, но не сломавшихся. По крайней мере пока не сломавшихся. И, наверное, в виду моей осведомленности о Настиных планах на будущее, сейчас самое время было ляпнуть чего-то напутствующего, дабы склонить ее к их пересмотрению да переосмыслению. Что-нибудь вроде «нам ничего не даётся свыше того, что под силу вынести», или «выход отнюдь не всегда там, где маячит соответствующая зелёная табличка». Однако, кто я такая, чтоб все это говорить? Оценить и примерить на себя чужие кроссовки — это отнюдь не значит преодолеть в них все те зыбкие дороги, кои им пришлось вытоптать болью и такими вот тихими слезами. Не значит прочувствовать все набитые и стёртые в кровь мозоли на тех ногах, которые были в них обуты. А потому все, что мне оставалось –это беспомощно молчать, и впитывая рубашкой да собственной душой солёную влагу чужого отчаяния, следить за тем, как плотнее стягиваются над головой тучи. Как трещит и искрит этот хмуро-серый настил, а в конечном итоге рвется под натиском громового раската, дабы пролиться на нас холодным дождем.
— А ещё утром было ясно и солнечно, — вздохнула я, когда рваное дыхание Насти немного выровнялось, и она так же подняла лицо к небу, ловя первые крупные капли.