— Именно для этого здесь я, — губы собирателя кривятся в подобии улыбки, —так, что ребенок, не делайте маму сиротой, и попытайтесь прислушаться к совету, ведь ложку нужно всего лишь немного перевернуть.
— Вам легко говорить, — откидываю, сквозь стиснутую челюсть, и наново глушу все свои накипевшие претензии глотком воды.
А ведь если по сути разобраться, то, когда б не смерть мамы, отец, скорей всего, и вовсе никогда не дошел бы до той точки, где двух бутылок водки становится мало. Более того, если бы не сам великий зодчий, то сейчас меня здесь и вовсе не было бы. Вся жизнь сложилась бы иначе.
Крутя в голове болезненные мысли, я даже не замечаю, как сильнее сжимаю прохладное стекло, как и то, что уже довольно давно смотрю в степенно темнеющий графит глаз Данте. И кажется, даже, что ему удается считать не только мои эмоции, но и все немые обвинения. Ведь мужская челюсть сжимается сильнее, так, что вдоль скул прокатываются желваки. А затем он и вовсе отворачивается, словно, не выдерживая мысленного гнета, и направляется к двери, ведущей не в коридор, а скорее на балкон.
От чего-то и я встаю, точно ведомая незримыми нитями, и превозмогая странную слабость иду следом. И едва успев перехватить дверное полотно до, того, как то захлопнется, выхожу на знакомый каменный уступ.
— Ого, — выдыхаю удивлённо, отступая назад, — но ведь мы разве не в противоположном крыле?
— Яркий пример пространства, замкнутого в одной точке. Любой балкон в Мачте ведёт на одну лестницу. В работе удобно, — кратко поясняет жнец, попутно подкуривая сигарету, а затем возводит на меня вопросительный взор, мол, а вас Иванна Викторовна чего сюда понесло?
И вот хотелось бы мне знать, «чего» и откуда это внутреннее ощущение, что мы не завершили какой-то важный диалог. Но в ответ я лишь пожимаю плечами и тянусь к ещё открытой пачке, находя более логическое объяснение:
— Вы же сами сказали – перекур, — выуживаю сигарету, сжимая ее меж пальцами. Жнец пару мгновений явно оценивает мои действия, а после подносит к лицу зажигалку, выбивая кремнем искру.
— Отвратительная привычка, — комментирует лишь когда, подкурив, я выпускаю в воздух первый клуб дыма, — бросали бы вы. Девушка не должна брать в рот ничего кроме еды, воды и…
—Фу, — перебиваю, лишь предполагая, что там ещё можно брать в рот правильной девушке, — сексизм в чистом виде, — и видимо догадка моя оказывается верна, ведь мужчина отворачивается, явно пряча улыбку. А спустя несколько немых минут, перемешивающих мысли с дымом до однородной консистенции, со стороны собирателя звучит как не странно, довольно логичное и кажется даже ожидаемое мной:
— Я виноват перед вами Иванна. Очень виноват. Знаю, по взгляду понял, что вы с недавних пор явно осведомлены относительно длительности нашего с вами знакомства…
—Прямо по взгляду? — хмыкаю я, делая новую затяжку, — тонко, однако, — отстраненно выдыхаю вместе с дымом, в то время как внутри все сжимается от разочарования. А ведь я надеялась не выдать себя ни словом, ни делом, а спалил всю контору получается взгляд.
— Да он довольно красноречив и до глубины пропитан вашей ненавистью. И вы более чем имеете на нее право…
—А как давно знаете вы? — кажется я снова сбиваю Данте с мысли, попросту от того, что боюсь объяснений, коими тот может начать делиться. Да и сам вопрос довольно давно бередит душу, стягивая ту хаотичным плетением сомнений, и, по-моему, сейчас самое благоприятное время, чтоб разрубить этот Гордеев узел, потому настоятельно тороплю внезапно умолкнувшего собеседника: —поняли, что я последствие вашего неосторожного вмешательства и решили-таки убрать?
Стараюсь сохранять спокойствие, но голос предательски дрожит. Да и всю меня в целом потряхивает от банального страха перед положительным ответом. С чего бы? Казалось бы, этот человек мне никто, а всё же подлости с его стороны я от чего-то очень боюсь.
—Вы так и не научились задавать правильные вопросы, — как-то болезненно улыбается мужчина, а после переводит на меня взгляд, топящий в своей темноте, — машина. Мини Купер. До того, как увидел ее, даже не подозревал, что вы та самая девочка.
«Значит не знал…» — отмечаю про себя и, хотя сам жнец, в отличии от Кикиморы, не пытается убедить в том, что и вовсе не планировал тихо да по-быстрому избавиться от меня, а всё же облегченный выдох не удается скрыть. Более того, под тяжестью этого, казалось бы, лёгкого чувства, я и сама оседаю на одну из ступеней. И только теперь понимаю, что в тонусе меня держало именно эмоциональное напряжение.