И, вот если через прошлые, неловкие поползновения наша дружба ещё могла бы переступить…То своим резким рывком, освобождающим запястья от хватки друга и последующим, наглым вторжением в его личное пространство… И тем, как мои, горящие предвкушением, губы коснулись его, я однозначно разрушила все, что было нажито непосильным трудом.
И был в этом моменте некий эффект дежавю. Как и жнец, друг никак не отреагировал на мой порыв. Однако та буря эмоций, одномоментно вспыхнувшая в моей груди, сметая все возможные доводы рассудка, говорила о том, что даже если этот поцелуй так же являлся непомерной глупостью, жалеть о содеянном я никогда бы не посмела. Может и не зря говорят, что самое сладкое в, казалось бы, банальном соприкосновении губ– это его предвкушение. Ведь так, как предвкушала я очень долго, от свалившихся ощущений меня буквально смыло. Тело словно пронзило электрическим разрядом, так что все волоски на коже стали дыбом. Но самое главное, если в случае с Данте, отсутствие отклика и понимание неправильности всего происходящего меня оттолкнуло, то у этой минуты я решила забрать все возможное. Продолжая таранить сладкие губы, поочередно целуя то верхнюю, то нижнюю, зарылась руками в черные вихры. Пропустила их сквозь пальцы, чувствуя неимоверное наслаждение от того, как мягкие пряди скользят по коже.
Жаль лишь, что все это долго не продлилось и мои навязанные ласки снова настойчиво пресекли. Перехватив меня за плечи, Мирон с каким-то утробным рыком вырвал для себя свободу длинной в вытянутую руку, достижение которой сопровождалось моим раздосадованным всхлипом.
— Ваня! — прозвучало как-то осуждающе, явно сквозь плотно-сжатую челюсть, от чего на скулах парня ходили желваки.
— Я совсем не привлекаю тебя как…— запнувшись об собственную обиду, последнее слово я произнесла едва на грани слышимости, —…девушка?
— Господи, что ты несёшь? Ты…
— Тогда прогони меня, Мир, — оборвала парня на полуслове, попросту боясь того, что ещё он может сказать, — оттолкни прямо сейчас…
На несколько мгновений меж нами пролегло напряжённое молчание, прожигающее обоих. Я смотрела в глаза Войны, отчётливо видя в насыщенно-лазуритных глубинах кровавую бойню.
— Ты понимаешь, что сейчас делаешь? — попытался парень вывести меня на разговор, но единственное, что я сейчас понимала и чувствовала это то, как слабеют мужские руки, отчаянно держащие дистанцию. Нет, конечно то, на сколько разрушительны мои действия я тоже осознавала, но в отличии от Мирона, уже смирилась с тем, что из этой точки нет пути возврата. И потому вновь подалась вперёд, почти не встречая сопротивления и пройдясь поцелуями вдоль напряжённой линии скул, вернулась к желанным губам. И если даже прошлое, фактически насильственное касание ломало мышление, выкручивало чувства, то, когда эти губы ответили, я готова была и вовсе умереть.
Да, черт! Войницкий меня целовал. Сперва неуверенно, осторожно и даже едва уловимо, чтоб секундой позже подарить полную отдачу. А затем и вовсе перехватить инициативу, навязывая свой, томительный ритм, позволяющий в полной мере понять, что значит «пить» поцелуй. Ощущать, как он ядом проникает под кожу. Как всасывается в кровь и разносится кровотоком по телу, будоража нервные клетки. И как после эта отрава мутирует в жгучую субстанцию возбуждения, оседающего внизу живота. И оно клубится. Пульсирует. Простреливает вдоль позвоночника, заставляя выгнуться и прильнуть ближе. Желать ещё больше.
Да вот только кроме ответа от безразличных ранее губ, Мирон более не проявлял никакого участия. Хотя я не прекращала теплить надежду переломить его и в этом направлении. Без зазрения совести выводила руны своего предвкушения на его шее, руках, царапала кожу головы. Когда же таки удалось забраться под футболку, огладить широкий разворот плеч, а скользнув вдоль поясницы вниз, добраться кончиками пальцев до косых мышц живота, парень все же сломался. Крепкие руки перехватили меня за талию.
Однако того, что дальше он одним рывком перекинет меня через плечо, я никак не ожидала. Как и того, что вместе с приобретённой ношей направится в сторону ванной, совершенно игнорируя вопросы оной относительно его стратегических планов. А когда меня одетую засунули в душевую кабинку и открыли холодную воду, душа поэта и вовсе не выдержала: