— Давай, — тонко чувствуя, что я уже блуждаю по грани, Войницкий настойчивей припал большим пальцем к клитору, ускоряя трение, — кончай для меня, — прошептал в шею.
Тело прошило дрожью, и я и вовсе закричала от накрывшей разрядки, которую парень продлевал, а где-то даже усиливал размеренными толчками пальцев внутрь. Как только лёгкая пелена, павшая на сознание, спала, я таки вновь высвободила одну руку. Завела ее за спину, довольно быстро нащупывая всю длину и силу его возбуждения. И хотела-было наконец стянуть осточертевшие штаны, когда мой порыв в очередной раз пресекли, сжимая пальцы, а после переплетая их со своими.
— Проверила? Как видишь, там все в порядке, — тяжело дыша мне в шею, явно усмехнулся Мирон, — Да, я хочу тебя, Ваня….
На столь открытое признание, я уверенней дернулась в крепких объятиях. Черт! И в чем тогда проблема то в конце концов!? Подалась бедрами назад, потираясь об выпирающую эрекцию.
—Но не так! — сильнее сжимая свободной рукой внутреннюю часть бедра, отрезал Войницкий, — не тогда, когда уже утром ты будешь жалеть. А ты будешь, и не мотай головой, я очень хорошо тебя знаю, — сильные руки обвились кольцом вокруг моей талии, — сейчас тебе это было просто нужно. Почувствовать что-то кроме пустоты и боли. И лучше мы вернёмся к данному моменту позже, когда ты действительно будешь этого хотеть. И если будешь…
С этими словами парень оставил лёгкий поцелуй на моем плече, и освободив из своих объятий, отступил назад.
— Гель для душа на прежнем месте. Я принесу полотенце, — добавил, выходя из душевой кабины, а затем и из ванной комнаты. Оставляя меня наедине с тем ошеломляющим эффектом, оказанным его словами. А их, пожалуй, можно было сравнить с ударом мешка по голове. Такого, не тяжёлого, скорее плотно набитого пыльной соломой. Когда-то на меня такой уже падал, оказывая не болезненное, не травмирующее, а какое-то дезориентирующее действие.
Вот и сейчас, бездумно пялясь в кафельный стык на стене, пролегающий аккурат меж моими расставленными пальцами, я даже не сразу отметила, что-вода-то по-прежнему течет из душевой лейки. И что, оказывается, она давно не холодная. Скорее интуитивно, нежели намеренно потянулась к навесной полке, точно зная, что за пеной для бритья и мужским шампунем, там, дальше, у самой стенки, стоит гель для душа с ароматом миндаля. Мой гель.
Мгновенно вспомнился день, когда не конкретно эта, а другая, подобная, белая, матовая бутылочка была куплена. Тогда я в очередной раз не смогла попасть домой. А баба Нюся, чей двор был единственным убежищем в таких случаях, уехала погостить к какой-то родственнице. Она, конечно, оставила ключи и от калитки, и от дома, вложив их в нишу меж сбитыми досками да прикрытую почтовым ящиком. Но вторгаться на чужую территорию без наличия хозяев на оной я не решилась. В тот день Мирон и прознал о сокрытых проблемах веселой девочки Вани, живущей ниже по улице.
Стояла поздняя осень. Помню продрогла я тогда знатно. Он возвращался поздно, с каких-то «взрослых посиделок», на которых четырнадцатилетней мне было не место. Путь его обратный пролегал мимо моего двора, а соответственно и соседского, забор которого я и подпирала, гневно взирая на темные окна собственного дома. Толком не разбираясь в причинах да следствиях, Войницкий повел меня к себе. А пока я варила и пила горячий какао на кухне, из круглосуточного супермаркета он вернулся с не большим пакетом, где помимо белого, пористого шоколада, который я так любила, были и некоторые вещи первой необходимости. Так здесь появился «мой» гель для душа, зубная щётка, и приторно-радужные тапочки.
И вот как-то разом, стоило лишь открыть крышку геля и вдохнуть так нравившийся когда-то запах, меня накрыло полным спектром осознания всего, что произошло за этот сумасшедший вечер. Всего, что я натворила. Пустота, упомянутая Миром, которую, подобно назойливой, оконной форточке, я взаправду так отчаянно пыталась закрыть, подпереть, заклеить, вновь, распахнула свое, смердящее гнилой сыростью, жерло. Руки задрожали, и влажная бутылочка выскользнула из пальцев, с грохотом приземляясь к ногам.
— Господи, что же теперь будет, — склонилась я к своей утрате, стараясь собрать пальцами разлитую кремовую жидкость и алогично пропихивая ее обратно в бутылку. Но та лишь растекалась, пенилась и вместе с водой уходила в слив. От осознания, что вот точно так же пеной сквозь пальцы утекает моя прошлая, пусть не сильно правильная, а всё же размеренная и стабильная жизнь, в горле запершило, а к глазам подступили первые слезы. И их становилось все больше и больше, пока минутная слабость и вовсе не переросла в истерику.