—Мы с Марселем просмотрели чем заканчивается каждая из построенных вчера вариаций, — выдохнул он вместе с дымом, —и убедились в том, что в новой попытке нет смысла. Ведь все финалы идентичны. Не меняются ни слова, ни эмоции ни их последовательность.
Сделала новую затяжку и я, подмечая так, между прочим, что кажется для нас двоих это уже вошло в норму, покуривая говорить об односложности людского бытия. Не хватает только вида на реку, да гудка парома.
— Тогда я тем более не понимаю, для чего вы сейчас здесь?
— Я подумал, — мужчина замялся, видимо подбирая слова, —что ты захочешь попрощаться.
— С вами? — выдохнула, продолжая отгонять логику и отказываясь принимать на веру то, к чему в действительности клонит собиратель. Хотя понимала. Прекрасно понимала, что он имеет в виду. Смекал видимо это и Данте, от чего снова не удостоил мой глупый вопрос внимания.
— Но почему сегодня?
— У меня регламент…
— Но в вариационной мы…
— Проверяли, что можно сделать, если я его нарушу. А раз ничего изменить нельзя …
— То и нарушать нет смысла?
— Именно.
—Но часы посещения в больнице давно закончились, — не оставляла я поисков пути отступления, сыпля бессмысленными «но», однако собеседник довольно быстро рубил на корню каждое:
—Уж это для меня не проблема. Решайся, Ваня. Это последняя возможность увидеть отца живым.
И вот здесь обозлиться бы, что он вот так напирает. Жестко. Беспринципно. Банально ставя перед фактом и, по сути то, не давая выбора. А всё же, не взирая на бурлящие, эмоции, я осознавала, что своим появлением здесь, жнец уже пошел на уступки и проявил единственно-доступный ему вариант сожаления и поддержки. Предупредил, когда мог просто молча выполнить свою работу и исчезнуть из моей жизни.
Секунды потянулись липкой, подтаявшей на солнце карамелью. А в мыслях моих развернулась кровавая поножовщина между одновременно восставшими противоречивыми чувствами. Порционно глотая дым, да чувствуя, как учащается дыхание, не смотря на попытки казаться отстраненной и спокойной, я все пыталась определиться, как поступить правильно. А главное, менее болезненно.
— Безболезненно не получиться при любом раскладе, — ловко уловив суть моих терзаний, подчеркнул Данте, и отбросив окурок, протянул мне руку. И сделав последнюю затяжку, я таки приняла его доводы на веру, вкладывая свою кисть в широкую мужскую ладонь.
— Что ж, веди-те, —выдохнула покорно, а затем мужчина открыл дверь подъезда, что вывела нас в полутемный холл реб.отделения.
Один щелчок пальцев и время остановилось, вместе с медсестрой, до этого момента что-то усердно пишущей за своим столом в конце коридора. Незримые, для увязнувших во временном янтаре работников больницы, мы преодолели расстояние до отцовской палаты, дверь в которую толкнула уже я. Да так и остановилась на пороге, сжимая ладонью холодный метал дверной ручки. Пару мгновений только эта прохлада, что, казалось, жгла кожу да линии судьбы на руке, и удерживала мои эмоции и разум в отметке «здесь и сейчас». Но стоило возвести взор к кровати, и увидеть сидящего на ней родителя, который, протягивая чуть в перед руку с пультом управления, явно занимался тем, что переключал каналы, и реальность для меня пошла трещинами, под пролитой кислотой детских воспоминаний.
Предо мной предстала все та же, крепкая мужская рука, только с менее загрубевшей кожей и более ухоженная, в силу профессии. Ведь руки ведущего хирурга нечета рукам грузчика. Тем рукам, что многие относили к золотым, хотелось верить. Да и как без доверия то, когда сам Соколов утверждал, что это совсем не страшно сделать ещё один скользящий шаг:
—Давай, моя егоза, у тебя все получится, — обещал отец, ловко продвигаясь по льду даже вперед спиной.
Мои же ноги упрямо разъезжались, и доводилось прикладывать не мало усилий только на то, чтоб держать их вместе.
— Не, — отчаянно качала я головой, и рыжие пряди липли к влажному, не смотря на прохладу, поддерживаемую в зале, лицу, —я упаду.
— А я тебя словлю, — не отступал родитель, — ты же Соколова. А всё Соколовы должны уметь кататься на коньках.
— Но мама то, не катается, — цепляюсь за высокий бортик двумя руками и фактически висну на нем, с осуждением взирая на родительницу, что лишь улыбается, стоя по ту сторону и держа в руках маленькую камеру.