— Однако она умеет, — смеется папа, — просто сегодня у нее важная роль. Она оператор.
— А можно я буду оператором?
— Обязательно, но только когда мы доберёмся во-он туда, — словно специально подчеркивая для меня недостижимость противоположного бортика, старший Соколов снова протягивает мне руку, зная наверняка, что дал мне очень крепкий стимул.
Ведь если само воспоминание, со всей его чёткостью, моя память сохранила благодаря той самой записи, что делала мама, то вот насколько была нужна небольшая, новенькая видеокамера, в мое полное, хоть и кратковременное пользование, я помню уже по обрывкам собственных желаний. Как помню, и то, что детский разум довольно быстро сопоставил возможности с целью и нашел самый лёгкий вариант для достижения поставленного условия. Конечно наблюдать за тем, как маленькая версия меня решительно отпускает бортик, чтоб после стать на четвереньки, было до горя смешно, но тогда я была полна решительности. Видела цель, верила в себя и не замечала никаких препятствий. Хотя вернее препятствием становилась именно моя персона, что принялась ползти на противоположную сторону катка самым коротким путем, заставляя других людей тормозить, разворачиваться и даже падать. Тех же подслеповатых, кто не замечал ползущего ребенка, разворачивал и расталкивал уже мой личный телохранитель, что двинулся следом, бросая мне в спину свое перепуганное: «Ванечка!»
Чем закончилась первая попытка научить меня кататься на коньках, видеозапись увы не сообщает, вместо этого демонстрируя уже другой временной отрезок, где младшая Соколова уверенно наматывает круги на льду. И все потому, что в тот день камера была тут же выключена. А вот в реминисцентные архивы травмирующий опыт был занесён несводимыми чернилами боли и обиды. Ведь родители тогда очень ругались на меня, да и между собой тоже.
Ещё в напоминание остался маленький шрам на правой руке, чуть ниже сгиба мизинца. Он ещё очень долго тормозил процесс дальнейшего обучения, пробуждая непослушание и сопротивление. И лишь со временем я куда более четко поняла, что это след, так –мелочь, по сравнению с тем, чем могла обернуться моя шалость на катке, не окажись папы рядом. Так же шрам стал для меня наследием, о том, что отец был именно рядом. Всегда.
«Ванечка!» — эхом отгремел родительский зов из прошлого, прежде чем я вновь обнаружила себя на пороге больничной палаты, где в противовес отзвукам прошлого звучало сухое:
— Дочь? Ты чего здесь? — кустистые темные брови двинулись, отображая внутреннее удивление родителя, для которого время снова пошло. Он смотрел на меня изумлённо, сквозь какую-то мыльную завесу. То, что это пелена слез, я осознала лишь секундой после, когда они потекли вдоль щек.
— Папа, — всхлипнув, отозвалась я невпопад, пытаясь стереть свою слабость. Но она накатывала с новой силой, толкая к больничной койке, утыкая в отцовскую грудь, — папка…Папочка.
—Иванн, ну ты чего? — попытался словесно оттолкнуть мой сентиментальный порыв родитель, на деле же приобнимая за плечи одной рукой. А так, как объяснить «чего я» у меня не получилось бы даже когда б меня перестали душить слезы, старшему Соколову пришлось строить свои догадки:
— Вот же гад Лёша! Просил же ничего не говорить. Но ты, дочь, хоронить меня прекрати. Рано ещё. Поборемся, — начал он заверять отстраненно-холодно, а видя, что этим лишь усиливает истерику, немного смягчился, — ну же, Ванька! Стадия не последняя. Войницкий подсуетится. Соглашусь на операцию. Пройду курс химиотерапии… Исправим все, дочка! — отцовский голос дрогнул, а крепкая рука напряглась, выдавая то, на сколько этот момент сложен и для непоколебимого Виктора Соколова, —не плачь. Не плачь прошу тебя! —на последней фразе отец даже немного меня встряхнул, попросту не выдерживая эмоциональной нагрузки. И да, я прекрасно знала, что этот человек не терпит проявления бессилия. Чужая же слабость его и вовсе всегда раздражала. Быть сильной, и никому не открывать то, на сколько гадко у тебя в душе – это то, чему отец меня учил. «Дашь слабину –и раздавят!» — так он всегда говорил. А всё же сейчас эта слабая попытка привести меня в чувства, не возымела привычного эффекта. Мне было слишком больно, чтоб спрятать все под маской безразличия. Это была пытка в своем чистом проявлении. Хотелось кричать, во все горло, дабы хоть как-то сбавить внутренне давление чувств. А оное становилось все сильнее с каждым новым заверением родителя в том, что все непременно наладится. Но он то не понимал, что наша ситуация не частый хирургический случай с воспалением аппендицита, который с лёгкостью удаляется. Не знал, что мы давно вошли в стадию перитонита.