—Так, ну все! Прекращай жевать сопли. И марш домой! Тебе наверняка завтра на работу, а кофейня то в семь открывается, — спустя несколько минут моих безутешный рыданий, исчерпался лимит отцовской выдержки. И я, кусая губы до крови, да вдавливая ногти в ладони заставила себя отстраниться, — как тебя только пропустили так поздно?
—Фамилия Соколов не пустой звук в этой больнице, —отозвалась, только сейчас в полной мере осознавая значение выражения «натянутая улыбка». Понимание же, что, помимо прочего, от старшего Соколова отнюдь не укрылось место моей настоящей работы, и что он в курсе легальности да здравости подобного рода труда, кольнуло разум немногим позже, заставляя возвести на родителя взгляд.
—А…— путаясь в нахлынувших противоречивых чувствах, сформировать вопрос или же обвинение не получилось. Но родитель и без того понял суть моего замешательства:
—Да, я знаю, что ты работаешь баристой, — он спрятал мою сжатую в кулак ладонь меж своими руками, — и должен извиниться за все свои грязные слова в адрес данного способа заработка. Это все злость, Иванна. Злость на собственную несостоятельность, заставляющую дочь работать, вместо того, чтоб учиться.
—Папа…— только и смогла выдавить я, сквозь горький ком, ставший поперек горла, а на глаза вновь навернулись слезы. Однако предаться новой волне отчаяния, мой собеседник не дал:
— Так все! — напоследок крепче стиснув мой кулак, родители буквально оттолкнул меня, или вернее мою руку, — иди. Иди домой!
Конечно больше всего сейчас хотелось напротив остаться. Крепче обнять отца и уснуть. Как в детстве, когда настигал страшный сон. Свернуться калачиком у его груди, зная наверняка, что ужасы больше не потревожат, а новый день будет светлым и радостным. Но я понимала, что он не позволит. Давно уже не позволяет прятаться от страхов, считая, что их правильней всего одолевать самостоятельно. Да и то, что с приходом нового дня, мне не станет лучше, было так же весьма очевидно.
Поэтому все, что оставалось, это действительно просто уйти. Что я и поспешила сделать. Пряча боль да обиду за очередной улыбкой, пожелала родителю доброй ночи, и плотно прикрыла за собой дверь. А потом ещё, кажется, очень долго смотрела на свою руку, не в силах разжать пальцы да отпустить дверную ручку.
Сумасшедшая мысль, о том, что я могу ещё раз попробовать все исправить, посетила мою голову внезапно, точно молния, озаряя мрак отчаяния. Воспрянувшая надежда сжала дыхание, а взгляд принялся метаться в поисках Данте. Когда же он был идентифицирован в другом конце коридора, я опрометью кинулась туда.
— Пожалуйста, — взмолилась заранее, лишь миновав витражную дверь комнаты досуга, когда до мужчины оставалось еще добрый десяток шагов, — пожалуйста, давай попробуем ещё раз. Что-то должно измениться. Отец даже согласен на лечение…Может и вовсе не станет покидать больницу…—тараторила я сбивчиво из-за нахлынувшего волнения. А собиратель с каждым словом, срывающимся с моих губ, становился все мрачнее.
—Ну же. Вчера ты сам говорил, что ещё немного времени есть. Пожалуйста…— вцепившись пальцами в лацканы темного пальто, несколько раз дернула ткань. Как порой делают малые дети, пытаясь выпросить что-то у старших. Мне же нужно было, чтоб жнец хотя бы заговорил, но вместо этого послышался голос медсестры с другой стороны:
—Эй, кому это там не спится? Режим для чего создан? — накидывая на плечи вязаную шаль, женщина направилась в мою сторону, усердно вглядываясь в полумрак. Расстояния, да бы она поняла, что нарушителем режима является отнюдь не кто-то из пациентов, оставалось совсем не много. И я уже принялась подбирать слова, которыми можно было бы объяснить мое нахождение здесь. Однако новый щелчок пальцев прозвучал быстрее, останавливая приближающийся женский силуэт.
—Пойдем, — Данте перехватил мою кисть, все ещё удерживающую его одежду, тем самым необдуманно разливая в моей душе эфемерное успокоение.
§26 «Раскрывая суть, топча надежду»
§26
«Раскрывая суть, топча надежду»
Мы шли вдоль отделения, а я всё ждала, когда мужчина откроет одну из дверей, дабы та привела нас в Мачту. Осознание же, что этого не произойдет стянуло разум тугим узлом лишь когда мы остановились у ординаторской.
—Ваня, — жнец тяжело выдохнул, сжимая мою кисть, прежде, чем повернуться ко мне лицом, — хочу напомнить тебе, что мы не имеем права вмешиваться в течение человеческого бытия, если на это не даётся распоряжения.