Главное же — в город пошел цемент, а это означало, что строить всякое стало возможно. К тому же в Коврове и со строителями проблем не стало: на стройки отправлялись «раненые» из госпиталей. Потому что солдат в госпитали отправляли «на нормативный срок» — и пайки им на тот же срок выделялись, а так как в Ковров давно уже стали отправлять в основном раненых тяжелых, норматив устанавливался примерно в месяц. То есть даже не на полное излечение, а на то, чтобы за это время раны зажили и бойцов можно было отправлять на долечивание в какие-нибудь санатории — но Иван Михайлович, несмотря на то, что находился при этом в состоянии, скажем, глубочайшего недоумения, в среднем уже через неделю пребывания солдат в госпитале отправлял их «долечиваться» на стройки Ковровского народного хозяйства. Ненадолго отправлял: обычно пациенты госпиталей отправлялись (кто в санаторий, кто домой, а большинство все же обратно на фронт) через две недели.
Но не все: Степан Игнатьевич Демьяненко — тот самый врач с семнадцатого санитарного — которого Таня решила в Горьком не оставлять, поскольку «там его не вытянут», теперь «оздоравливался» в новом госпитале. По двум причинам: во-первых, диагноз «обширный инфаркт» был подтвержден, и шестидесятисемилетнего хирурга из армии списали вчистую. А во-вторых, сам он прекрасно знал, что с ним, собственно, произошло — и ему было очень интересно выяснить, как люди с таким диагнозом ставятся на ноги всего за три недели.
На самом деле его Таня «вытянула» за две, а еще неделю просто испытывала на удачном пациенте результат собственного синтеза регенерата-семь: у нее зародилось подозрение, что технологию она в тетрадке записала не полностью и продукт не очень-то и получился. А когда выяснила, что подозрения ее были напрасными, смело и себе провела курс «семерки». Потому что при еженедельной ревизии собственного организма она заметила, что сердечко-то у нее начинает пошаливать: все же полтора года работы в запредельном режиме обычно здоровья не прибавляют…
А Степан Игнатьевич — после того, как окончательно поправился — оказался вообще человеком очень полезным. Во-первых, кто-то в облздраве вздохнул с облегчением, когда главным врачом вместо какой-то непонятной соплячки был назначен врач с огромным опытом, а во-вторых, доктор Демьяненко на самом деле хирургом был «от бога», и те приемы, которые ему показывала Таня, осваивал буквально с лету. Причем не только осваивал, но и умело передавал «подрастающему поколению»: до войны он преподавал хирургию в Харькове и педагогический опыт у него был более чем приличный. Так что у девочки высвободилось очень много времени, а свободное время — это время, которое можно использовать для другой работы.
Девятнадцатого сентября в Ковров приехала целая команда новых врачей, ведь по штату на такой госпиталь, каким стал третий после завершения строительства нового корпуса, полагалось только хирургов почти два десятка. Немцы в госпитале практически закончились, основной поток раненых составляли бойцы Ленинградского фронта из Прибалтики — а там бои шли нешуточные. Так что «новички» с первого же дня приступили к работе в привычном — для ковровских медиков — режиме. То есть для начала их ставили на вспомогательные позиции на конвейер, а затем — потихоньку, внимательно следя за тем, как они работают — должны были им и самостоятельную работу доверять. Но подобная «кровавая мясорубка» в операционных, по мнению Тани Ашфаль, для многих «новых современников» была морально очень тяжелым испытанием, поэтому она следила не только за качеством хирургии, но и за людьми «вообще».
И в начале ноября она заметила (как бы случайно, но у Шэд Бласс случайностей практически не бывает), как две молоденьких «хирургини» поздно вечером тихо плачут в ординаторской. Очень была картина «душещипательной»: девочки плакали по очереди, в режиме «одна плачет — другая ее успокаивает», и как только плачущая рыдания прекращала, реветь начинала «успокоительница». Ну да, девочки: выпускницы мединститута с точки зрения доктора Ашфаль были вообще соплячками, ведь в Системе врач получал право самостоятельно лечить людей лишь в тридцать лет…
— Дамы, о чем рыдаем? — по мнению Тани распускать сопли было верхом непрофессионализма. — На работе врачам рыдать не разрешается. Так что или заткнитесь, или — если причина серьезная — берите отгул и валите в общежитие нюни распускать.