За широкими спинами, удерживаемые несколькими прочными ремнями, притаились пузатые металлические баллоны. От этих баллонов тянулись шланги, присоединяющиеся к архаичного вида оружию, что следующие за жрицей воины сжимали в своих руках. Корпус этого оружия покрывали сложные переплетения гофрированных трубок, несколько тумблеров и одинокий выпуклый манометр с непрерывно подёргивающейся красной стрелкой. Заужающийся кпереди корпус, плавно переходил в толстые линкованные трубы с горелкой на конце.
Это были «поджигатели». Особые карательные подразделения жрецов, использующие в своём арсенале столь ужасное и негуманное вооружение как огнемёты класса «очиститель». Липтрион, что находился в висевших за их спинами баллонах, нетерпеливо ждал своего часа, что бы наконец-то вырваться на свободу и испепелить всё на своём пути. У жрецов «поджигатели» всегда были на особом счету, так как их фанатичная преданность была неоспорима, а повиновение слепым и абсолютным. Террор, что они называли «искуплением в огне», был одним из самых эффективных способов донести догмы безоговорочного господство жреческой власти.
Поджигатели учтиво промолчали, никак не прокомментировав сказанные Эльзой слова. Однако шагающий следом за ними Фирз не сдержался:
— Да, людей! — строго гаркнул десятник, от чего оба поджигателя тут же обернулись, уставившись на наглого вояку. — Для Вас это дико, миледи? Дико, когда целью Вашей миссии является спасении людей? Видимо Вы привыкли к другому? Быть может, для Вас было бы привычнее пытать и казнить этих самых людей, а не рисковать своей шкурой ради них? — Фирз побагровел от возмущения и грозно хрюкнув, плюнул себе под ноги.
— Следи за языком, падаль! А то я сожгу тебя прямо тут! — послышался злобный, искажённый статикой помех голос одного из поджигателей. Кому именно из этих двух фанатиков принадлежали слова, Фирз понять так и не смог, от чего решил продемонстрировать свой средний палец и тому и другому.
Поджигатели усмехнулись, издав противный, шипящий звук и спешно отвернулись, продолжив следовать за своей жрицей.
— Ты уже покойник Фирз. Если бы не эти змеепоклонники, то мы бы прикончили тебя прямо здесь и сейчас, — злобная улыбка исчезла с личика юной жрицы, её брови насупились, а блестящие глазки блеснули неподдельной яростью.
В душе девушки кипело пламя необъяснимой ненависти, что вспыхивало каждый раз, когда жрица думала об этом десятнике. А думала она о нём всё чаще и чаще. Помимо прочего, Эльза Рик не могла простить себе ту слабость, под влиянием которой лишилась чувств на глазах Епископа. Но даже не столько это беспокоило Эльзу, сколько тот факт, что очнулась она на руках ненавистного Фирза. Он набрался наглости отнести свою жрицу в её личную келью, куда никому доселе входить было не дозволено. Келью, хранящую в себе реликвии её детства и отрочества, что, так или иначе, свидетельствовали о её девчачий наивности и сентиментальности.
Но больше всего Эльзу Рик беспокоило даже не это, а тот неловкий конфуз, что произошел, когда обессиленная жрица вновь начала обретать своё утраченное сознание. Затуманенный, погружённый в какую-то дремоту разум не позволял ей сориентироваться и быстро принять решение, сопоставимое с её положением и статусом. Отчего-то ей на мгновение причудилось, что это отец несёт свою маленькую непослушную Эльзу, которая заигралась допоздна и уснула прямиком среди игрушек. Несёт, что бы уложить её в кроватку, укрыть колючим одеялом и поцеловать в лобик, непременно пожелав при этом спокойной ночи. Эльза Рик, неосознанно и совершенно непринуждённо, обняла держащего её на руках десятника, столь крепко прижимаясь к нему, что тому на мгновение даже пришлось остановиться.
Осознание случившегося произошло лишь тогда, когда Фирз занёс девушку в её келью. Жрица встрепенулась, словно пытающаяся улететь птица, а после в голос разрыдалась. Разрыдалась толи от обиды, толи от страха или пережитого стресса. Сложно сказать из-за чего именно, но слёзы градом катились из её прекрасных глаз. Фирз тут же поспешил поставить её на ноги, обескураженный происходящим, а жрица, сразу же как почувствовала твердь под ногами, с остервенением принялась колотить своими кулачками по груди ошеломлённого десятника.