Лишь поседевшие волосы и постаревшее лицо напоминали ему о том невообразимом кошмаре, через который ему довелось пройти. Полюбовавшись собой несколько секунд, Монг глубоко вздохнул и продолжил свой путь дальше. К тому моменту как капрал добрался до пивнушки, солнце окончательно ушло за горизонт и небо насытилось тёмно синей краской. На улице стало значительно темнее, но уличные фонари по-прежнему спасали ситуацию. Окинув внушительную, но весьма старомодную, вывеску и удостоверившись, что он на месте, Эзекиль пригладил ладонью волосы. Открыв дверь и войдя внутрь, капрал отметил, что на этот раз в пивнушке весьма малолюдно. Посетителей практически не было, а те, кто были, не обращали на него ни какого внимания. Официантки ходили нерасторопно, а некоторые из них и вовсе бездельничали болтая друг с другом. Сцена, на которой в прошлый раз выступала Лизи, тоже была совершенно пуста и не подготовлена к очередному выступлению. Всё это показалось Эзекилю несколько странным, ведь он отчётливо слышал, как Лизи говорила о том, что её выступления проходят по понедельникам, средам и пятницам. А ведь сегодня как раз понедельник. В прочем, может быть, в этом то и проблема? Понедельник день тяжёлый и сравнивать его с пятничным вечером, пожалуй, было бы не правильно. Эзекиль решил проверить, что сегодня в программе и направился к доске объявлений или, как её ещё называют, информационной доске. Там висели объявления с вакансиями на должность официантки и повара, висело расписание концертов какой-то местной джаз-группы и ещё какая-то старая реклама. Ничего о вечерах поэзии найти не удалось, но зато внимание Монга привлекло нечто другое. Яркая профессионально выполненная листовка, карикатурно высмеивающая Сигилиуса и его армию. Надпись на листовке призывала к бунтам и митингам по всему Доминиону. Невольно оскалившись в бесконтрольном приступе гнева, Эзекиль направился в сторону бара, намереваясь уточнить вечернюю программу там.
— Шнапс! — усевшись на стул перед стойкой, заявил Монг.
Бармен окинул его оценивающим взглядом, затем ни слова не говоря, потянулся к бутылке. Плеснув чуть-чуть в стопку, он протянул её гостю и сказал:
— Не подавись, служивый.
По всей видимости, он ещё с пятницы запомнил Эзекиля, что казалось капралу несколько удивительным, ведь через этого бармена в каждый день проходят десятки, а то и сотни пьяньчуг, что так и норовят сесть кому ни будь на уши.
— Не слишком-то любезно для обслуживающего персонала, — заметил Эзекиль, залпом осушив стопку и смачно занюхав только что проглоченное пойло своим букетом. Пойло оказалось весьма посредственным, видимо хранилось специально для такого случая.
— С чего мне с тобой любезничать, предатель? — недовольно фыркнул бармен, угрожающе уперев руки в боки.
— Не буду переубеждать, — чуть слышно выдохнул Эзекиль, продолжая морщиться от только что выпитой дряни. — Скажи мне лучше, когда начнётся выступление? — швырнув букет на стойку, поинтересовался капрал.
— Тебе меня и не переубедить, как не переубедить и большинство здравомыслящих Доминионцев, что не потерпят военных переворотов, — строго возразил бармен, выдернув из-за пояса полотенца и с остервенением начав протирать стойку.
— Да я понял, что с выступлением? Когда стихи будут? — повторил вопрос Эзекиль, осторожно оглядываясь по сторонам.
На мгновение ему показалось, что недовольный бармен привлекает слишком много внимания. Но это ему только показалось, на самом деле те немногочисленные посетители, которые в данный момент находились в заведение, не проявляли, ни к бармену, ни к капралу, ни малейшего интереса. Все они пили, лениво потягивали своё пиво и вели заунывные разговоры. Непривычная безмятежность, что царила в пивнушке, вызывала у Эзекиля ещё больший дискомфорт, чем тот галдеж и суета, что царили здесь в прошлый раз. В углу, за небольшим столиком, находящимся в тени из-за перегоревшей лампы, сидел подозрительного вида мужчина. Сидел совершенно один и неспешно попивал кофе. Гость показался Эзекилю странным. Невысокий, средней комплекции человек был облачён в широкий кожаный плащ с высоким воротом. Под плащом виднелась белоснежная рубаха с завязанным на шее галстуком. На голове таинственного гостя была широкополая шляпа, надвинутая на глаза, что в купе с недостаточным освещением совершенно не позволяло разглядеть его лица. Но, тем не менее, Эзекилю казалось, что этот человек следит за ним, ни на секунду не отрывая глаз.