Жизнь Эзекиля изменилась со смертью матери. Сигилиус был подавлен. Эзекиль видел, как разрушился стереотип несгибаемого, хладнокровного офицера. Авиаль рыдал, бросаясь на стены словно бешенный пёс. Его вопли слышала вся округа. И в этот момент Эзекиль наконец-то понял, что Сигилиус действительно любил его мать. Любил не меньше, а возможно даже больше чем он сам. Вскоре истерики и рыдания сменились запоем. Авиаль беспробудно пил, совершенно лишённый смысла своего дальнейшего существования. Такое бывает, когда любишь человека слишком сильно. Настолько сильно, что растворяешься в нём, забывая о себе. Это страшная трагедия, исправить которую было уже не возможно. Как же погибла мать Эзекиля? По случайности. На её месте мог быть кто угодно. И от того боль утраты становилась лишь сильнее. Почему именно она? Задавали себе вопрос муж, лишившийся любимой жены и сын потерявший любимую мать. Пьяньчуга, севший в тот день за руль своего автомобиля, сбил её прямо на пешеходном переходе. Сбил на такой скорости, что смерть наступила незамедлительно. Конечно, убийцу посадили, а вскоре нашли мёртвым прямо в камере. Его горло перерезали армейским ножом. Перерезали от уха до уха. Наверное, только слепой бы не заметил след О.С.С.Ч. в этой истории. Но, по всей видимости, сыщики, ведущие это дело, были как раз слепцами. Или же деньги Сигилиуса, помогли им закрыть на это глаза. Это уже не важно. В прочем Эзекиль был даже рад, что его отчим наказал виновного в смерти матери.
Когда Хаупт-командор смог наконец-то совладать со своим горем, первое что он сделал, это отправил своего пасынка в кадетскую школу. Отправил, дабы тот не путался у него под ногами и вместе с тем стал «настоящим человеком». Путь к «настоящему человеку» был тернист. Постоянная муштра и откровенные издевательства в этой ужасной школе, сделали Эзекиля другим. Того романтичного и чувственного юноши уже нет, есть лишь озлобленный на весь мир щенок. Чего же на самом деле хотел Эзекиль? Это сложный вопрос. Капрал и сам толком не знал, чего именно хочет. Возможно банального человеческого счастья, любви и спокойствия. Это так просто и одновременно с тем очень сложно.
Пробираясь сквозь вязкий, безмятежный сон, он с усилием открыл глаза. Тяжёлые, словно налитые свинцом веки не хотели подниматься, но упрямый капрал заставил их это сделать. Первое, что уловил его сонный взгляд, это потрескавшийся, бетонный потолок, поросший зелёным ковром мха. С трудом повернув голову, он увидел выставленные плотными рядами койки. Старые, железные кровати, на каждой из которых лежали раненные солдаты. Солдаты с туго перемотанными головами, повязки которых обильно промокли кровью. Солдаты с ампутированными конечностями, по всей видимости познакомившиеся с миной или снарядом «искупителя». Были те, кому конечности спасти удалось, но множественные переломы требовали скелетного вытяжения, и этим несчастным приходилось неподвижно лежать с подвешенным к повреждённой конечности грузом. Некоторые из пациентов были бледны как смерть и часто дышали, безучастно уставившись в одну точку.
— Наверное, они уже не жильцы и скоро отдадут концы, — мелькнула пугающая мысль в голове обессиленного капрала.
Другие же наоборот были красными, покрытыми частыми каплями пота, по всей видимости, из-за мучающей их лихорадки. В любом случае, каждому из находящихся на этих койках солдат, было не позавидовать. Между коек ходили сутулые силуэты в белых халатах и с керосиновыми лампами в руках. Это совершенно точно были врачи. Они ходили и выискивали тех, кто уже умер, что бы поскорее освободить места для новых пациентов. Жуткий и бессмысленный круговорот, создающий лишь иллюзию помощи. Помещение полевого госпиталя было достаточно просторным. Вдоль стен стояли жужжащие, портативные генераторы, заставляющие стоящие по углам лампы мерцать тусклым, дрожащим светом. Откуда-то доносились протяжные, чуть слышные стоны, хриплый кашель и плачь. Это место удручало и подавляло. Оно было насквозь пропитано болью и страданиями.
Эзекиль сглотнул накопившуюся слюну. Его горло пересохло и невероятно хотелось пить. Попытавшись перевернуться на бок, капрал взвыл от боли. Рёбра вновь напомнили о себе. Приподняв тонкое одеяльце и заглянув под него, Эзекиль увидел перемотанную бинтами грудь и какую-то трубку. Трубка переходила в наполненный кровянистым содержимым мешочек.
— Это ещё что за нахрен? — скалясь от боли, прокряхтел капрал, разглядывая трубку и повязку.
— Дренаж, — внезапно раздался тихий, уставший голос.
Эзекиль невольно вздрогнул и поднял глаза. Перед ним стоял высокий мужчина в кителе офицера О.С.С.Ч. и накинутом поверх него белом халате. На шее у мужчины висел стетоскоп. В руках мужчина держал увесистую записную книжку, где непрерывно делал какие-то заметки.