— Я… художник, — выдавил я, задыхаясь. — Простите, что помешал. Увидев, как вы вошли в храм, меня обуяло любопытство. Что можно делать здесь в такой поздний час?
— Художник? Не смеши меня! — презрительно фыркнула она. — Что может обычный художник забыть в этом проклятом месте? И разве ты не знаешь, что делают с такими любопытными?
— Я не ожидал увидеть… ничего подобного, — пролепетал я, чувствуя, как жизнь утекает сквозь пальцы. — Клянусь, я не хотел помешать.
— Хорошо, — процедила она, словно отравленный яд, — я поверю тебе… на этот раз. Но убирайся отсюда! Здесь не место живым.
Она поднялась, как ночной кошмар, растворившись в тени, оставив меня лежать на земле.
На ватных ногах, словно после долгого паломничества, я подхватил полотно, словно хрупкую надежду, и краски, что таили в себе закаты и рассветы, и побрел домой, в свою одинокую келью. Ночь прошла в бесплодных попытках сомкнуть веки, в голове роились мысли. Утром, выскреб последние монеты из сундука скудного бытия, ведомый голодным животом, отправился на рынок.
— Привет, — словно луч солнца, пробившийся сквозь серые тучи, окликнула меня Эмили.
Не успел я ступить на рыночную площадь, как возникла она – моя постоянная заказчица, одержимая нарциссическим культом собственной персоны. Ее дом был храмом самолюбования, где в каждом углу, словно идолы, возвышались ее портреты и зеркала.
— Здравствуй, Эмили. Как поживаешь?
— Все прекрасно, благодарю за заботу. Не хочешь разделить со мной вечернюю трапезу?
— Прости, но меня ждет работа.
— Почему ты всегда так упорно отказываешься?
Неужели она не понимает, что мой визит в ее обитель, лишенный официальной цели, станет пищей для сплетен, запятнает ее репутацию в глазах лицемерного общества?
— Хорошо. Тогда закажу еще один портрет, на этот раз с котом. Я заплачу столько, сколько ты попросишь.
— Идет. Но позволишь ли мне приступить к работе завтра?
— Я согласна.
Наши пути разошлись, и я углубился в базарный гам. Крики торговцев, словно назойливые птицы, оглушали слух: «Капуста, картошка, свежее мясо!». Я пробирался сквозь толпу, выбирая скромный ужин, ведь с моим ремеслом роскошь была непозволительной.
— Ну что ты стоишь, как истукан? Выбирай живо! У меня картофель, лук, хлеб, только из печи! Три кило картошки отдам за пять золотых. Сущие копейки!
— Да… копейки… Давайте картофель и хлеб. Благодарю.
С добычей в руках я поплелся домой.
По пути мне встретилась старая подруга, словно привет из давно забытого прошлого.
— Привет, художник! — прозвенел ее голос, словно колокольчик на ветру.
— Здравствуй. Давно не виделись.
— Неудивительно. Я редко бываю в этих краях. А ты все так же одинок? С такой внешностью грех прозябать в одиночестве, — озорно подметила она, коснувшись моего носа кончиком пальца.
— Ты ведь знаешь, что с живописью в нашей глуши далеко не уедешь. Какая мне жена?
— Понимаю. Как все странно обернулось… 5 лет назад писатели и художники были уважаемыми людьми, купались в достатке… А теперь… Мне так жаль. Неужели ты не хочешь бросить это безнадежное занятие?
— Нет. Я дал обещание моей покойной матери продолжить семейное дело. Это мой долг, мой крест, моя судьба.
— Но если бы она знала, что ты будешь влачить жалкое существование, то ни за что бы не настояла на этом…
— Не стоит об этом говорить. Я сам разберусь, что мне делать. Но спасибо за твою заботу, — я на мгновение коснулся ее плеча.
— Не стоит благодарности, — ответила она, и на ее щеках вспыхнул румянец, словно заря.
Я знал, что она говорит искренне, из сочувствия. И также видел ее чувства, но держал дистанцию, как и со всеми остальными. Не могу позволить себе, чтобы меня любили еще сильнее, ведь тогда и боль моя станет невыносимой.
После суетливого дня на рынке я довольствовался скромным ужином и погрузился в работу. Часы таяли, словно снежинки на ладони. Незаметно подкралась полночь, и сон одолел меня.
Глава 2