— Спасибо.
— Это чтобы ты не умер на испытании.
— Понимаю.
Собравшись, мы отправились в путь.
К полудню мы стояли у входа в пещеру.
— Готов?
— Да.
Мы вошли внутрь. Узкие проходы сменялись просторными залами, и казалось, пути не будет конца.
— Это здесь, — сказала Элиана, и я увидел темный зал с таинственными надписями на латыни.
Она начала чертить пентаграмму, зажгла свечи, взяла кубок, полоснула по руке кинжалом и вылила свою кровь в сосуд, пока рана не затянулась.
— Дай свою руку.
Я протянул ей свою. Она снова очертила рану и, собрав мою кровь, начала читать заклинание. Затем произнесла:
— Выпей.
Сделав, как она сказала. Я погрузился в мир грез. Однако пробуждение оказалось не столь ласковым – меня накрыла волна жгучей боли. Казалось, будто все мое естество оказалось в кипящем котле, каждая клеточка кричала от мук. Но сдаться? Ни за что! Внутри горел неугасимый огонек, который не позволял мне опустить руки.
Глава 6
После мучительного отчаяния накатило необъяснимое состояние. В голове всплыл образ Дерека — того самого соперника из детства, у которого всё получалось играючи. Бесило осознание, что когда-то мы стояли на одной ступени, но пять лет назад всё перевернулось. Я скатился в бедность, а он, будто ничего и не случилось, оставался отпрыском богатого и успешного семейства. Зависть точила меня изнутри, словно ржавчина. Почему так вышло? Почему я влачу жалкое существование, а он купается в удовольствиях? Яркой вспышкой в памяти ожила наша последняя встреча:
— Александр, вот не ожидал тебя здесь встретить, — произнёс он с язвительной усмешкой.
— А почему, собственно, нет?
— Да думал, ты в своей лачуге на отшибе сидишь, не зная, куда дальше податься. Художники нынче, говорят, совсем обнищали. Помнишь, как ты раньше твердил, что искусство вечно в цене? А сейчас на тебя смотреть — жалость берёт.
— Жалей себя, невоспитанный сноб. Как бы этот «жалкий художник» не оставил твой трафарет на первой попавшейся стене.
— Каким был задирой, таким и остался. Я, может, помочь хотел, а ты сразу в штыки.
Нет, я его знаю слишком хорошо. Он всегда изящно, под соусом, унижает других. Воображает себя пупом аристократического мира. Помогает, но лишь после того, как опустит, да и то в обмен на услуги в своих грязных делишках.
С чего это я ему вообще завидовал? Он — обычная гнида, которая без папочкиного состояния и шагу ступить не может, использует людей как пешек. В нём нет ни капли человеческого.
С этим осознанием пришло иное чувство. Гнев. Как же я ненавижу таких! Готов был придушить их собственными руками. Они не ценят ничего, кроме собственной персоны. Думают, что им всё дозволено.
И зачем я его тогда спас? Надо было оставить на той скале! Сам чуть не свернул шею из-за собственной глупости и тщеславия.
Но я не из таких. Не могу пройти мимо, даже если такие, как он, в беде. Это и есть эмпатия. Да, я лучше них. И вообще, во мне есть сила. Огромная сила! А я трачу нервы на этих букашек, которые ничего не стоят. Это даже забавно. Кто они такие по сравнению со мной? Я их спаситель, пусть молятся на меня.
Стоп, так. Я всё понял. Эта пещера проверяет меня на грехи. Верно? Их семь: зависть, гнев, гордыня, чревоугодие, похоть, лень, алчность.
С этой мыслью я провалился в какую-то дурманящую иллюзию.
— Добро пожаловать, господин.
Я вошёл в зал, ломящийся от монет, яств, вина и сладостей. Всё сверкало золотом. Я не смог устоять. Взгромоздясь на трон, набросился на еду. Сколько же я не пробовал таких деликатесов! Не в силах остановиться, я ел и ел. Не знаю, сколько времени прошло, но я вдруг опомнился. Что я творю? Всё это — не моё.
Вдруг — стук в дверь. Стража открыла, и внутрь ворвалась толпа бедняков.
— Господин, умоляю, смилуйтесь! Дитя моё умирает с голоду. Из-за городских поборов мы отдаём не только деньги, но и последнюю еду. Не за себя прошу — за ребёнка.
— Да кто вы такие, чтобы являться сюда с просьбами? Совсем страх потеряли? — мой голос прозвучал оглушительно и грубо. Я не желал ничего отдавать. Это моё! С чего бы мне делиться? Поможешь одним — явятся ещё десяток.
— Вон отсюда!
Женщина рухнула на колени, рыдая:
— Умоляю, я на всё готова! Готова жизнь отдать за жизнь ребенка.
Передо мной встал образ матери, жертвующей собой. Все они такие, эти матери. Меня пронзила жалость. Почему людям недоступно даже элементарное?
— Берите, что хотите.