Утро. Вдоль автомагистралей росли фонарные столбы, всё ещё освещавшие асфальт Здания, с отсутствующими кусками стен и пустыми глазницами окон, возвысились над строительной площадкой. Мы сидели на самом высоком из строений, свесив ноги с края крыши, и стараясь не смотреть вниз. Вдали, за массивами домов, виднелся огромный рекламный щит, призывающий отдавать своих родителей в дом престарелых. На каждый район было по несколько таких, и мне даже приходилось там бывать. В таких домах престарелых довольно мило, персонал там был заботливый и вежливый, старики жили вполне хорошо. Я бы не побоялся отдать в такой своих, будь они у меня.
Вдруг у меня в голове появился неожиданный вопрос. Честно, не было никаких предпосылок к его формированию, но всё же мне до безумия стала интересна одна вещь. Решив, что Ичинару может что-то знать, я обратился к нему, ткнув его в плечо.
— Слушай, мне тут интересно стало, — начал я. — Ты когда-нибудь видел тела приговоренных к смертной казни? Я вот например, нет. Ни разу.
Вопрос стал неожиданным и для Ичинару. От удивления он даже изогнул брови, посмотрев на меня, как на странного человека, задающего очень странные вопросы. Затем на его лице отразилось мысленное усилие, и закончив работу с ним, он сказал:
— Не знаю, тоже не видел. Да кремируют же, наверное. Представляешь, если казненных закапывать и складировать? Никакой земли не хватит. А её у нас мало.
Мысль с кремацией показалась мне здравой. Купол вмещал почти один миллиард человек, что во много раз меньше, чем было раньше, но просторнее от этого не стало. Ведь Купол, к несчастью, был весьма ограничен в размерах. От того за каждый акр земли тут насмерть грызли друг другу глотки, и стоил этот акр баснословных денег, которые были только у самых богатых людей. Мне даже не представлялось, что я когда-то смогу позволить себе больше земли, чем положено.
— Ты сам-то в это веришь? — решил я уточнить.
— А почему бы и нет? Так важно, куда казненные пропадают?
Тут мне вспомнилось, что «кремируют» не только казненных. С отжившими свой срок стариками делали тоже самое, всё по тем же причинам. Кладбища требовали слишком много земли, и занимать ими ценные гектары было непозволительно. Кладбища ведь разрастаются безгранично, и предела потенциалу этого роста почти нет. Они будут расти до тех пор, пока не перестанут рождаться люди.
Выходит, и казненные, и старики, падали жертвами пламени. Интересно, подумал я, можно ли будет выудить себе местечко для похорон? А то просто сгореть очень не хотелось бы.
Вдруг фонарные столбы перестали светить, и я, оживившись, указал на них пальцем.
— Ичи! Ичи! Смотри! Они снова погасли!
— И что? — пожал плечами Ичинару. — Подумаешь, открытие сделал.
— Ты чего? Ты даже не знаешь! Я сюда уже месяц прихожу! Каждый Понедельник и в это время фонари гаснут! Хотя гореть они должны ещё не меньше получаса!
— Ну и что?
— Есть в этом какая-то загадка.
Фонари на столбах вновь засияли, рассеяв на миг сгустившиеся утренние сумерки. Я надеялся, что когда-нибудь узнаю, почему они отключаются.
***
Очнулся я в скудно освещённой комнате, и когда удалось поднять веки, мир с неохотой обретал мрачные краски. Меня приковали к какому-то непонятному столу, напоминавшему хирургический, и приковали основательно. Запястья были крепко накрепко связаны толстыми ремнями, больно натиравшими кожу от любого движения. Вокруг мне удалось заметить ещё несколько таких же пленников, и я ощутил, как сердце забилось вдвое быстрее. Это место было переполнено отрицательной энергией, напоминая мне убежище маньяка или чудовища из какого-нибудь кинофильма.
Воздух тут был плотный, неприятный. Даже пространство, казалось, немного сжимается. До ушей доносился гул непонятного происхождения, пугающе низкий, будто издаваемый неведомым монстром.
Увидев дверь неподалеку от меня, я пропитался надеждой, что кто-то войдет и развяжет меня. Почти так и случилось.
В комнату вошёл человек, открыв натужно проскрипевшую дверь. Мужчина был одет в необычную черную форму, лицо его скрывалось маской, в которой не было даже разреза для рта. Выглядел он так же жутко, как само помещение.
Он подошел к одному из столов, взял его за поручни, и покатил прочь. Вопросов теперь возникло больше. Куда укатили привязанного, что с ним собираются делать? Отпустят ли? Будут допрашивать? Ничего не было понятно, это стало пугать меня, подпитывая и без того царящий у меня внутри страх.
Мне вспомнилась разруха, которую я учинил в Западном районе, и стало очень паршиво. Одновременно меня раздирали чувства стыда и вины. От моего меча могло погибнуть сотни тысяч людей, и я, не отдавая себе в этом отчет, сеял массовый ущерб, рискуя кого-нибудь убить. Вот что значит потерять эмоциональный контроль.