Время Патрика, как ни странно, кажется еще более ограниченным с тех пор, как умерли две его старшие дочери. Дела прихода уносят его прочь или занимают в кабинете в течение более долгих периодов, а ранний час отхода ко сну становится еще более ранним. Кажется, он хочет буквально испариться.
— Фу! Сударыня Хандра!
Брэнуэлл обрушивается на Шарлотту, свернувшуюся калачиком на подоконнике. Ах, если бы папа разрешил занавески, она могла бы укрыться от посторонних взглядов.
— Что ты делаешь? — потребовал ответа Брэнуэлл, влезая на подоконник рядом с ней.
— Читаю.
— Нет, не читаешь, книга закрыта. Опять думаешь?
— Нет. — Она прижимается щекой к стеклу. — Вспоминаю.
— Ну, это тоже своего рода размышления. — Он возится, становясь на колени, смотрит из окна на церковное кладбище, испещренное могильными плитами. — По-прежнему больно?
Шарлотта может только кивнуть.
— Я пробовал вот это. — Он награждает свою морковную голову парой хорошеньких ударов, не переставая во весь рот улыбаться сестре. — Когда думать становилось слишком грустно. Не помогало.
— Представляю. Тебе, наверное, еще грустнее стало, — говорит Шарлотта, неохотно смягчаясь.
Брэнуэлл хохочет, смешно прижимается носом к стеклу, пыхтит, чтобы оно затуманилось, потом рисует указательным пальцем кошку, на полдороги превращает ее в человека в шляпе и стирает. Все это за считанные секунды. Часто возникает ощущение, что Брэнуэлл передумывает чаще, чем моргает, и быть с ним — все равно что держать в руках птицу: такая трепещущая, почти избыточная бурлит в нем жизнь.
— Мне нравится думать, — решительно заявляет он, — и очень жаль, что нельзя думать и при этом не расстраиваться. Согласна?
Какая-то часть Шарлотты по-прежнему хочет спрятаться, отвергнуть мысленную шахматную доску, которую ставит перед ней брат. Однако она склоняется над фигурками и делает ход.
— И каков же ответ? Быть глупым и не думать вовсе?
— Полагаю, в этом случае человек не расстраивается, но и не чувствует ничего по-настоящему, поэтому так не годится… Шарлотта, а ты когда-нибудь думаешь о вещах, которые на самом деле не существуют?
— Нет, — еле слышно произносит она, не в силах встретить взгляд его горящих глаз и громко и четко ответить «да». Улыбка Брэнуэлла подтверждает это.
— Когда ты думаешь о них, ты действительно их видишь — так ведь? Я — да. О, я не имею в виду призраков или что-то еще в этом роде. И не воспоминания. Я говорю о том, что ты создаешь у себя в голове. — Он резко поворачивается спиной к окну и кладбищу и свешивает тонкие ножки рядом с ногами Шарлотты. Его лицо принимает ангельское выражение. — И они не расстраивают. Это самые лучшие вещи на свете. О, как они мне нравятся.
Слова Брэнуэлла — это сладости, над которыми кружит Шарлотта, завороженная, искушаемая. Да, да, так и есть: но что, если это неправильно? А понятие неправильно имеет над Шарлоттой огромную власть, как сильнейшая магия. Правильно ли это? Даже сейчас ее разум делает внезапный поворот — о, Мария рассудит — и тут же отскакивает от стены бесконечного молчания.
Что там?
Спросите миссис Табиту Эйкройд, или Тэбби, как ее вскоре начали называть в пасторате, и она скажет вам: много чего. Духи, призраки, домовые, гигантские черные собаки с глазами-блюдцами. Ни палки, ни камня без своей истории: в том разрушенном доме повесился мужчина, которого обвинили в колдовстве, на стене сарая остались следы дьяволовых когтей, к перекрестку на закате дня летнего солнцестояния выходит белая женщина… Что там? Такие вот вещи.
Удивительно, но когда о них рассказывает Тэбби, они вовсе не пугают — или пугают по-хорошему. Чтобы это понять, нужно познакомиться с Тэбби; Шарлотта поначалу делала это с недоверием, что Тэбби воспринимала как своего рода последствие Коуэн-Бриджа.
Пока Шарлотта с сестрами была в школе, Нэнси и Сара Гаррс вышли замуж и покинули пасторат. На их место наняли только одну служанку — казалось бы, вполне достаточно, ведь четырех сестер почти круглый год не будет дома (в Коуэн-Бридже каникулы были так же скудны, как и питание). Поэтому, когда Шарлотта вернулась домой потерянной и убитой горем, ей показалось вполне правильным — то есть уместным, предсказуемо неправильным, — что обезображенным домом заправляет какая-то чужая женщина. Шарлотта была готова ее ненавидеть.