— Да, — соглашается мисс Брэнуэлл, глотая чай, словно уксус, — это верно. Но с другой стороны, позволю себе сказать, мистер Бронте, для молодых людей нет ничего дурного в ограниченных перспективах. А с точки зрения морали даже наоборот. Чем шире кругозор, тем больше риск, что жизненно важные аспекты — долг, скромность, богобоязненность — потеряются из виду.
— Ах, бухта… Знаешь бухту в нескольких милях отсюда? Ее видно из дворца. Помнишь, старый дворец сгорел, а новый построили высоко на скале. Поэтому, когда флот прибыл…
— Он прибыл ночью, — перебивает Шарлотта, отвергая доводы Брэнуэлла.
— Луна…
— Луны не было! Мы смотрели в альманахе! — кричит Эмили.
— О, но вы забываете о звездах, которые там светят гораздо ярче из-за широты, — торжествующе продолжает Брэнуэлл. — А значит, если эту лестницу сделали, должно было вмешаться…
— Предательство, — констатирует Шарлотта, встречая мрачный взгляд Эмили. — Да, но кто?
Они вглядываются в ослепительное сияние бухты.
— Мне нужно место на столе, мисс Шарлотта, так что подвиньте все эти ваши писульки, не то пойдут они на подстилку под пироги.
— Я их заберу, — говорит Брэнуэлл, сгребая со стола «писульки» — новые и важные рукописи, в число которых входит последний выпуск журнала «Молодые люди» и «Рассказы островитян», — и уносит их в кабинет.
Шарлотта бросает перо.
— Фи, Тэбби, я была в самом разгаре дуэли.
— А теперь перебирайся в разгар очистки картошки, — ворчит Тэбби, протягивая нож. — Вот, возьми.
«Возьми, — говорит Уэлсли, протягивая упавший меч своему окровавленному противнику. — Возьми его, презренный, и сражайся. Пятно на моей чести еще не отомщено…»
Что происходит: воображаемый мир летит вперед с такой скоростью, что и за целый день не успеешь все записать. (Или все представить? Нет, на это почему-то всегда хватает времени.) Что касается книжечек, они бы заполняли полку за полкой, если бы были настоящими, вернее, настоящих размеров. Ибо все остальное подлинно: малюсенькие стежки переплета, особый, скрупулезный почерк, который по задумке должен выглядеть, как печатный шрифт. Но настоящие книги для всех, тогда как эти — личные. Они создают, учреждают и разграничивают мир, который является самодовлеющим. Попытка чужого человека войти в него показалась бы захватнической, а быть может, и разрушительной; если только не делать этого со своего рода смирением, в качестве гостя, а не исследователя и в таком же состоянии полусна-полуяви, какое его породило. Пролетим над четырьмя склоненными головами, над плечом Шарлотты, напряженным от работы пером. Увидим строчки бисерных букв; протиснемся сквозь них; тихонько выпадем из мира и попадем в мир незримый.
Милости просим, трижды милости просим в Великий Стеклянный город!
Изумительно статный мужчина — точеный орлиный профиль, невиданная узость талии и широта груди — с непревзойденным изяществом отвешивает вам поклон.
— Имеем ли мы честь обращаться к герцогу Веллингтону?
— Простительное заблуждение, — отвечает незнакомец, изогнув в холодной улыбке уголки чувственных, слегка сардонических губ. — Когда-то, на более ранней стадии своего существования, я был герцогом. А теперь я, по большому счету, его воображаемый сын: Артур Уэлсли, к вашим услугам. Видите ли, это дает мне большую свободу действий.
Он снова кланяется; а когда выпрямляется, под красивым лицом открывается — на краткий миг вспыхивает под кожей, так сказать, — круглое, лишенное выражения лицо игрушечного солдатика. Уэлсли замечает вашу тревогу и успокаивающе говорит:
— Ах да, это тоже часть моей родословной. Не беспокойтесь, это с каждым днем уменьшается. Во мне, по крайней мере. Не могу отвечать за остальных.
Он ведет вас по украшенной колоннадой аллее к подножию широкой лестницы. Кажется, что та врезана в мраморную гору и восходит к голубому забытью. Вы замечаете, что в поступи бравого солдата проскальзывает что-то от шаткой неуклюжести деревянного существа. Вы спрашиваете:
— Остальные? Они здесь?
— Сейчас нет. Возможно, мы их увидим. В зависимости от того, как сложатся обстоятельства.
— Какие обстоятельства?
— О, разные. Ход событий на войнах Ашанти, например.