— Мне удивительна его смелость. — Да, ее окутали последние сообщения Брэнуэлла о событиях в нижнем мире, она боролась с их тягой, почти сдавалась. Но не до такой степени, чтобы не замечать, как яростно меняется почерк Брэнуэлла, иногда прямо посреди предложения. — В каком-то смысле я этим восхищаюсь — восхищаюсь им, поскольку он становится таким могущественным. А ведь он может стать и разрушительным.
— О да. — Брэнуэлл удовлетворенно кивнул, приковав взгляд бледных глаз к пламени свечи. — Его мощь растет.
Шарлотта поставила свечу на ночной столик.
— Брэнуэлл, что произошло? Я все это время думала… Отправляясь работать учительницей в Роу-Хед, я знала, что ты тоже скоро покинешь дом в поисках своего мира. Все говорили о Лондоне и Королевской академии, и мысль о том, что мы все делаем что-то новое, помогала. А теперь никто ничего об этом не говорит…
— Потому что сказать нечего, — резко перебил ее Брэнуэлл и, помедлив, изобразил скучающий зевок. — Я обнаружил несоответствие некоторым вступительным требованиям. Вот и все. Что за шум вокруг простой вещи?
Шарлотта продолжала наблюдать за ним.
— Простых вещей не существует.
— Верно, верно. Ой, как верно. — Он откинулся на спинку кровати и холодно улыбнулся потолку. — Передай мне вон те скрижали. Ох, запястье болит. Неудачно нанес удар в боксерском клубе на прошлой неделе. Знаешь, старик Моисей, похоже, был тем еще мордоворотом. Тащить с горы заповеди, огромные, тяжеленные могильные плиты… Но… серьезно, в Лондоне ничего не произошло. Милая моя Шарлотта, следует сдерживать эту свою тягу к мелодраматической интерпретации событий.
— А что? Разве она так уж далека от истины?
Он закрыл глаза, и на его губах вновь появилась грустная улыбка.
— Работа в школе привила тебе вкус к допрашиванию. Почему то, почему се… Когда ты собираешься что-нибудь написать? Ты нужна Заморне. Он не желает подчиняться моим рукам.
— Значит, ты все-таки ездил в Лондон?
— Опять ты за свое. И как меня накажут, если я не выполню упражнения? Прости, бестактно, знаю. Шарлотта, что касается школы… ты сильно ее ненавидишь?
— Не знаю, — ответила она, и тут же мелькнула случайная мысль: «Я слишком много вру, общаясь с Брэнуэллом». — Стараюсь воспринимать это как необходимость. Как есть.
Он приложил дрожащую руку ко лбу, будто заслонялся от чего-то.
— Рад, что тебе понравилась новая история. У меня в рукаве еще несколько. В одной из них я думаю отправить Чарльза Уэнтуорта (молодой джентльмен из дальней Ангрии; хорошая семья, только насквозь провинциальная) в путешествие в Вердополис. Его переполняет радостное волнение, ибо он знает все о великом городе или воображает, что знает: всегда был жаден до чтения, живя в серой глуши, и прочитал все, что когда-либо писалось об этом месте. По правде говоря, у него на этой почве даже возникает странное ощущение, когда он туда попадает и воочию созерцает дворцы и колокольни, которые так долго занимали его воображение. Вот они, перед ним; вот он — но как раз этого герой и не в силах соединить. — Брэнуэлл сел на постели, обхватив колени руками. Пламя свечи безжалостно указывало на его перекосившееся лицо, словно доктор, нащупавший больное место. — Он осознает, что вовсе не тот, кем себя мнил. Заберите его из родной провинции, из привычного всеобщего уважения, перенесите на одну из этих шикарных авеню, запруженных важными персонами, — и он окажется обычным серым человечком. Сознание этого ошеломляет его. Он бродит по улицам. Он пьет, чтобы… чтобы заглушить сияние этого жуткого великолепия. Его люди набили ему карманы деньгами, но как быстро они тают в таком городе! У него есть рекомендательные письма, с которых должна начаться его карьера в Вердополисе, однако они остаются лежать в кармане. Потому что, как только он их покажет, тогда… тогда придется предстать перед лицом реальности, а так он, по крайней мере, может скользить и красться по улицам, оставаясь незамеченным.
Шарлотта безвольно опустилась в кресло у кровати, но Брэнуэлл по-прежнему не поднимал на нее взгляда. У нее было странное ощущение: казалось, что брат говорит с ней, находясь по другую сторону какой-то ширмы или перегородки, и она почти могла до нее дотронуться.
— А когда он поднимается на ступени Храма Муз, когда смотрит на раскрывшиеся перед ним грандиозные сплетения великолепия и гениальности, шедевры на каждом шагу — такие совершенные и такие недостижимые (ах, эти картины…), — он чувствует себя ребенком, который, гордо размахивая своим картонным мечом, вдруг увидел марширующую мимо армию, их страшные клинки и мощные орудия…