— В дни моей пензансской юности картофель редко появлялся на обеденном столе, мистер Бронте, боюсь, только время от времени, вместе с другими овощами; но в культурных домах его в то время не признавали.
Патрик кивает, признавая аристократичность мисс Брэнуэлл.
— Полагаю, Эмили имела в виду, что вполне готова к подобным жертвам, если не будет занимать какую-либо должность вне дома. Это, конечно, достойно уважения. И все же тут есть повод для беспокойства.
— И, кроме того, есть Энн.
— Да, да. Ах, боже мой, моя милая бедняжка Энн. — Патрик любовно качает головой. — Девочка по-прежнему говорит, что решительно настроена сделать это.
— Прошу прощения, мистер Бронте, но тут дело не в словах; Энн на самом деле решительно настроена, а потому нет сомнений, что она сделает это. Каким будет результат, это уже другой вопрос.
— Что ж, она еще может нас удивить, — говорит Патрик, но как-то невзначай, спеша уйти дальше от темы, как обычно убегают от неловкого комплимента.
Энн: когда доходишь до конца истории, можно верить в одно из двух — что ты ее грандиозная кульминация и итог или что ты последыш.
Энн, будучи внимательной слушательницей, часто слышала слово «самая» и «самый». Ах, она самая умная; она больше всех похожа на мать. И Энн никогда не сомневалась, какой самой была она. Самой младшей, самой тихой и ласковой, той, о которой заботились все остальные. И она с этим не спорила — таковы стороны ее сущности, несомненно. Но ей хотелось бы, чтобы остальные видели не только их, но и то, что за ними. Энн не могла не замечать, что, глядя на нее, даже столь независимые умом и чуждые условностям, члены ее семьи делают очевидные, ленивые выводы.
Даже Эмили, с которой они так близки.
— Нет, Эмили, я хочу работать гувернанткой. — Это не просто капризный писк самой младшей: я хочу повторить то, что делаешь ты. — Думаю, мне это подойдет. Правда.
— Я бы хотела, чтобы ты не чувствовала себя обязанной это делать, — помрачнев, отвечает Эмили, гордая за нее, но свирепая и трезвая, — и в этом нет ничего по-настоящему правильного.
— Но я не чувствую, что должна, — объясняет Энн. — Мне этого хочется. Это мой выбор.
И снова — она видит это по нежному покачиванию головы — ее слова воспринимаются как попытка сделать храбрый вид. Иногда Энн задумывается о сути этого понятия, как будто храбрость может быть только своего рода маской. Неужели вид не может быть по-настоящему храбрым? Да, вне всяких сомнений, она будет тосковать по дому, ужасно скучать по родным, чувствовать себя потерянной, брошенной на произвол судьбы и все прочее. Но. Находясь в пасторском жилище, она время от времени страдает от удушья; ей вдруг хочется распахнуть настежь двери, даже разбить окна и почувствовать, как воздух со свистом влетает в комнаты, минуя острые клыки стекла. И только иногда ей не хочется, чтобы длинная рука Эмили обвивалась вокруг шеи, удерживая ее на месте. Ей слишком сильно это нравится.
— Почему ты думаешь, что тебе это подойдет? — требует ответа Эмили.
— Ну… в первую очередь, я люблю детей.
Еще больше помрачнев, Эмили тем не менее почти улыбается.
— Ты никогда с ними не сталкивалась.
В мае Шарлотта отправляется работать гувернанткой в богатую семью в поместье Стоунгэпп, неподалеку от Скиптона, — или по крайней мере одна из Шарлотт отправляется. Ею оказывается настоящая Шарлотта; но некоторое, совсем недолгое, время существовала еще одна, потенциальная Шарлотта, и в дилижансе до Скиптона настоящая представляет совсем иное путешествие своей копии.
Что ж, начать с того, что она едет одна-одинешенька в общественном дилижансе, а потенциальной Шарлотте ни за что не пришлось бы терпеть такие неудобства. Еще до свадьбы ее окружили бы скрупулезной заботой, ни в коем случае не позволяя ей подвергаться унижениям и трудностям. Быть может, это больше связано с тем, что приличествует ее будущему статусу жены викария, а не с избытком нежности. И все же чихать на нее не будут. В дилижансе сквозит, подушки на сиденьях скрипят от старых противоблошиных присыпок.