— Надеюсь, Мэри, ты принесла должные извинения. Канлифф, ты тоже. Не сомневаюсь, вы друг друга подстрекали, и это вас не оправдывает, хотя я уверена, что вы не желали зла. А теперь меня беспокоят бумаги, которые я вижу в вашей сумке, мисс Бронте. Боюсь, их уже не получится извлечь, учитывая… учитывая обстоятельства. Я должна знать, насколько они важны, — письма, документы, подобного рода вещи?
— Ах, нет, — говорит Энн. Но поскольку миловидное, похожее на мордашку пони лицо нанимательницы морщится и она по-прежнему настаивает, Энн, самым что ни на есть обыденным образом пожимая плечами, пренебрежительно добавляет: — Стихи, ничего более.
Позже она действительно пытается их извлечь. В этом нет абсолютно никакой необходимости, потому что ее стихотворения хранятся у нее в голове, в тайной шкатулке с драгоценностями. И все же она страстно верит, несмотря на тихую скромность своего характера, что слова, написанные на бумаге, священны.
Теперь, когда Шарлотта подкупом и дубиной, кнутом и пряником уложила своих подопечных в постель, у нее есть возможность немножко побыть собой. Наступил драгоценный миг, когда подрезаешь свечу в классной комнате, пододвигаешь стул и осмеливаешься подумать. О чтении или письме не может быть и речи, ибо руки должны быть заняты шитьем, на случай если миссис Сиджвик внезапно появится в комнате, — даже в Суорклиффе, где она большую часть времени проводит внизу, веселясь в компании гостей. Но уединенные размышления — да, этому пороку можно предаться.
Погружение в сумрак, потом недоумение оттого, что открывается дверь классной комнаты, и она видит вопрошающий красный кончик сигары.
— Привет. Куда все подевались? Это игра такая? — В комнату нетвердым шагом входит джентльмен. Заметив Шарлотту, он оживляется. — Что ж, по крайней мере, здесь есть хоть кто-то. Где все остальные? Чертовски любопытно, я бы сказал.
— Должно быть, вы ошиблись, сударь. Это не одна из гостиных. Это классная комната для детей Сиджвиков.
— Дьявол. Я на втором этаже, верно? Дурацкая ошибка. Прошу прощения. — Он проходит немного дальше в глубь комнаты, кланяется: темный, с мясистым лицом. Намек на Заморну (запрещенного) в тонких, четко очерченных бровях. — Выпил слишком много превосходного вина нашего хозяина, вот в чем дело. И еще раз простите меня за упоминание о подобных вещах в этом… — Он делает размашистый жест и умолкает.
— Обиталище невинности? — Вероятно, запретная мысль о Заморне внезапно придает ей дерзости. — Не извиняйтесь, сударь. Жаль, что я сама не могу выпить здесь немного вина.
После секундного замешательства гость издает низкий одобрительный смешок.
— Черт бы меня побрал…
— Впрочем, дела могут обстоять хуже. Подозреваю, что вы злоупотребляли превосходным вином, чтобы легче переносить не столь превосходную беседу.
— Честно говоря, довольно скучная компания, хотя, конечно, нельзя сказать… — Он снова усмехается с тлеющей сигарой во рту и подходит немного ближе. — Значит, вы гувернантка, не так ли?
— За мои прегрешения.
Странное наслаждение в этом беге к вершине мятежного утеса: разумеется, ей придется остановиться.
— Прегрешения? О, сомневаюсь, что у вас на душе есть хоть один.
— Быть может, вы удивитесь.
— А ты забавная малышка. — Он выпускает клуб дыма и подходит ближе — настолько близко, что пламя свечи впервые полностью освещает ее лицо и оно предстает перед затуманенным взором гостя.
— Возможно, я и в самом деле забавна, но уж точно не малышка, сударь, а женщина, — говорит Шарлотта, вглядываясь в выражение его лица. Тлеющий кончик сигары затухает. — Не сомневаюсь, что теперь вы захотите присоединиться к компании внизу.
— Гм. Пожалуй, так и сделаю.
Вершина утеса оказывается в конце концов обыкновенным пологим склоном. Во всяком случае он все-таки видел ее, пусть и недолго, что наверняка предпочтительнее, чем обычная невидимость. Шарлотта пытается улыбнуться самой себе, но чувствует только напряжение в мышцах щек, будто их дергают за нитки.
— Мисс Бронте? Ах, ей не угодишь. Знаете, она прямо-таки тиранит нас! Иногда я говорю мистеру Сиджвику: «Я почти боюсь подниматься в классную комнату, хотя это мой собственный дом».
— Мисс Бронте? Что ж, во многом она приятная малышка. Нет, я всегда говорю мистеру Ингэму, что не позволю отзываться о ней дурно. Но следует признать, что она, по сути, старомодная церковная мышка. По-моему, она сочиняет стишки и тому подобное, что весьма странно, однако же в целом я считаю, что она не вполне соответствует очаровательной жизнерадостности наших детей.