Мы пошли, куда глядели глаза, унося с собой единственное, что осталось от моего прошлого. Пепел застревал в горле. А потом, впереди, показался лес. Не мрачный, каким он станет позже, а просто тёмный, молчаливый, последний уцелевший островок в море пепла.
И в тот миг, на опушке, среди обгорелых стволов, я заметила движение. Мелькнула тень, быстрая и ловкая. Чёрный пушистый хвост и пара настороженных лисьих ушей в обрамлении кудрявых чёрных волос. Детское лицо с очень белой кожей и огромными медовыми глазами, полными не страха перед гибелью мира, а страха перед нами. Перед Дие. Передо мной.
Девочка-лиса метнулась вглубь чащи и исчезла.
Я замерла. Но Дие мягко подтолкнул меня вперёд, к лесу. Его безмолвный посыл был ясен: «Идём. Это место теперь наше».
Мы вошли под сень деревьев. И с того самого дня я чувствовала на себе чей-то взгляд. Он был не враждебным, но осторожным, пытливым. Иногда на рассвете я видела за деревом тот самый чёрный хвост. Иногда слышала тихий шелест листвы, слишком ловкий для зверя и слишком легкий для ветра.
Дие знал. Я видела, как его алые щели иногда поворачивались в сторону незримого наблюдателя, и в их свете не было ни угрозы, ни удивления. Было... понимание. Признание. Но он ничего не говорил мне. У него не было лица, чтобы говорить, а у меня — сил, чтобы спрашивать.
Так прошли два года.
Два года, за которые пепел снаружи прирос мхом, а пепел внутри меня начал прорастать когтями и багрянцем в волосах. Я училась управляться с силой, что рвалась наружу. Дие был моим единственным учителем. Когда мои пальцы чернели, а по рукам ползла тьма, он прикрывал их своими бинтами, и жар утихал. Когда в глазах вскипала алая муть, его безмолвное присутствие возвращало мне зрение. Он был моим щитом от самой себя.
А тот тихий, невидимый наблюдатель стал частью нашего нового мира, его тенью. И её одиночество, такое же глубокое, как моё, должно было, в конце концов, найти в себе смелость, чтобы его прервать.
И однажды, когда я сидела на корнях великого дуба и пыталась «нарисовать» в воздухе светящуюся бабочку, из-за ствола вышла она.
Не мелькнула, а вышла. Вся в чёрном, с кудрявыми волосами до плеч, длинными ушами, подрагивающими от нервного напряжения, и хвостом, опущенным к земле. Её большие тепло-карие глаза смотрели прямо на меня, полные решимости и того самого сочувствия, что копилось все эти два года.
— Я Коралина, — сказала она, и её голос прозвучал как первый ручей после зимы. — Я... я живу здесь. Смотрю на тебя давно.
Я не ответила. Я лишь смотрела на неё, чувствуя, как в груди шевелится что-то тёплое и забытое. Надежда.
Дие, стоявший в привычной позе стража, не двинулся. Но алые щели его глаз смягчились, будто он наконец-то увидел то, чего ждал все эти долгие два года. Второе творение своей создательницы, пришедшее домой.
***
Две недели. Четырнадцать рассветов, которые начинались с одного и того же ритуала. Я сидела на циновке, а Дие, стоя на коленях за моей спиной, его огромные забинтованные пальцы с невероятной нежностью распутывал пряди моих длинных волос. Воздух наполнялся тишиной и сосредоточенным теплом, исходящим от него. Затем начиналось плетение. Он заплетал сложные косы, которые держались целый день, не распадаясь даже во время наших с Коралиной самых безумных игр. Но самым трепетным и пугающим моментом было другое. Когда его пальцы, холодные через тонкую ткань бинтов, касались выгоревших красных кончиков моих волос. Я замирала, чувствуя, как по спине бегут мурашки. В этом прикосновении был вопрос, на который у меня не было ответа, и тихое утешение, в котором я так нуждалась. Он никогда не задерживался надолго, но каждый раз я ловила себя на том, что задерживаю дыхание. И каждый раз из его груди доносился тот самый тихий, утробный гул, который для меня значил: «Всё в порядке. Я здесь».
Перед тем как выйти из дома, я протягивала ему руки. Он подавал мне пару перчаток из мягчайшей чёрной кожи, сшитых его же руками. Они идеально сидели, скрывая и мои чёрные когти, и неестественный, чернильный оттенок, в который окрашивались кончики пальцев, когда сила подступала слишком близко к поверхности. В этих перчатках я чувствовала себя немного более нормальной. Немного более притворщицей.