Круглов опустился на корточки, проследил взглядом за направлением рук. Левая кисть была сжата в слабый кулак. Он вдел в перчатке палец между её пальцев, осторожно разжал. Ладонь была пуста. —Шилов! —Да, Артём Викторович? — сержант, побледнев, подошёл. —Обыскали её? —Так... карманы пустые. Документов нет. Ни сумочки, ни ничего рядом не нашли. —Обыщи ещё раз. Прощупай всё. Иногда самое важное застревает в швах.
Шилов, морщась, надел перчатки и начал внимательно ощупывать одежду на окоченевшем теле. Круглов тем временем подошёл к участковому. —Кто нашёл? —Рабочие эти. Утром пришли, стали разбирать хлам, а она тут... —Камеры поблизости? Киоски? Кто постоянно торчит тут? —Да тут же пиздец, а не район. Одни бомжи да наркоманы. Никто ничего не видел, не слышал.
Круглов молча кивнул. Всё как всегда.
— Артём Викторович! — позвал Шилов. Он держал в пинцете крошечный, пожелтевший, истлевший по сгибам клочок бумаги. — Во внутреннем кармане пальто. За подкладку зацепился.
Круглов взял пинцет, поднёс находку к свету. Это был старый, советский талон на продукты. «Масло животное. 500 гр.» Сроком реализации... 1989 год. Четыре года назад. —Ну что ты, блядь... — тихо выругался он. — Что это за хуйня? —Может, просто старый хлам? — предположил Шилов. —У нас тут не помойка, Петро. Её привезли и убили здесь. С чего бы ей хранить в кармане четыре года какой-то талон? — Круглов аккуратно упаковал улику в маленький целлофановый пакетик. — Ничего просто так не бывает. Либо это её какая-то память, либо... либо это его почерк. Его первый сувенир.
Он обернулся к дяде Мише. —Кончайте тут, Миш. Везите её. Я всё. —Куда едем? — спросил Шилов, когда они шли обратно к машине по раскисшей земле. —Куда... — Круглов швырнул окурок в лужу. — Едем, блядь, работать. Архив шарить. Похоже, пошёл нахуй с этого района. У нас маньяк.
Он бросил последний взгляд на мрачное здание цеха. Туман сгущался, словно пытаясь скрыть, запечатать эту дыру в земле вместе со всей её скверной.
«Волга» тронулась, медленно выбираясь по разбитой дороге с пустыря. Круглов молчал, уставившись в запотевшее стекло. В голове прокручивались детали: платочек, точные разрезы, старый талон... Это не было похоже на вспышку ярости или бытовуху. Это была работа. Тщательная, выверенная, словно демонстрация навыка.
— Чёрт, — вдруг хрипло выругался он, похлопывая себя по карманам плаща. — Забыл... Шилов, остановись.
Машина резко затормозила. —Что такое? —Зажигалка. Свою, похоже, на том месте обронил. Чёрт с ней, езжай дальше, я пешком.
Круглов вышел из машины и быстрым шагом направился обратно к цеху. Под ногами чавкала грязь. Он уже почти дошёл до входа, когда его взгляд упал на землю рядом с тропинкой. В грязи, рядом со следами рабочих, участковых и своими собственными, отпечатался ещё один, чужой след. Чистый, почти идеальный отпечаток подошвы. Не грубый сапог и не дешёвый кирзач. А аккуратный, с мелким узором протектора, след, словно от импортных кроссовок или лёгкой треккинговой обуви. След, который явно не принадлежал ни одному из тех, кто здесь сегодня был.
И он вёл не к месту преступления, а от него. В сторону, в глубь пустыря, где не было никаких дорог.
Круглов замер, медленно поднимая голову и вглядываясь в колышущуюся серую пелену тумана. Там, вдали, на краю зрения, ему почудилось движение. Едва уловимая тень, мелькнувшая между скелетами бетонных конструкций и скрывшаяся из виду.
Он не побежал. Не крикнул. Он понял. Пока они возились с телом, составляли протоколы, кто-то стоял и наблюдал. С интересом ученика. С холодным любопытством зрителя. Или с гордостью художника, оценивающего свою работу.
Маньяк не просто убил. Он вернулся на место. Чтобы посмотреть.
Круглов медленно повернулся и пошёл назад к машине, к спине внезапно заполнился леденящим холодом, не имеющим ничего общего с осенней сыростью. Это была не охота. Это был лишь первый ход. И противник уже успел насладиться их растерянностью.
2 Серия - Кровавый талон
«Волга» Круглова, похрустывая подвеской на ухабах, вынырнула из промзоны в серый, тоскливый поток городского утра. Но ноябрьский Питер 1993 года не предлагал утешения. Из окон лило не переставая, вода смешивалась с грязью и выхлопными газами, создавая на асфальте мерзкую, жидкую кашу. Люди на остановках, сгорбленные под зонтиками-тросточками, напоминали стаю мокрых ворон. Уныние было таким плотным, что его можно было потрогать.
Круглов, прикуривший у окна, смотрел на этот пейзаж, не видя его. Перед глазами стояло иное: аккуратный платочек на лице, десятки ровных, страшных разрезов и крошечный, пожелтевший талон.