— Артём Викторович, а вы правда думаете, что это он его подбросил? — нарушил молчание Шилов, с трудом перестраиваясь в потоке. — Талоны эти... у половины бабулек в сумках таких полно. Могла же она его хранить просто так.
— Могла, — не поворачивая головы, пробурчал Круглов. — Но у бабулек они в кошельках, аккуратно сложенные. А этот был затолкан в подкладку, в самый угол кармана. Как тайник. Или как забытая вещь, которую не хотели выбрасывать, но и видеть не желали. И потом... зачем его трогать? Если это её — он лежал себе и лежал. Если это его... то зачем? Что, блядь, этим сказать хотели? «Вот, я старые талоны собираю, лови меня»?
Шилов промолчал, поняв, что вопросы риторические. Круглов мысленно уже ушёл в архив.
Архив городского УВД располагался в подвале старого, ещё дореволюционной постройки здания на Литейном. Воздух там был особым, ни с чем не сравнимым коктейлем из запахов пыли, плесени, дешёвого табака и несвежей бумаги. Здесь хранилась тёмная история города, законсервированная в картонных папках с гробами «Хранить вечно».
Дежурный по архиву, прапорщик Семёныч, человек-монолит, просидевший на своём посту со времён Брежнева, лишь тяжело вздохнул, увидев Круглова.
— Опять к нам, Артём Викторович? — его голос был похож на скрип несмазанной двери. — Опять покойников тревожить будете?
— Живых не нашли, Семёныч, пришлось к мёртвым идти, — отозвался Круглов, привычным жестом суя прапорщику в руку пачку «Беломора». — Скоро освободимся.
— Вы всегда так говорите, — безразлично буркнул Семёныч, но пачку спрятал в ящик стола молниеносно. — Четвёртый стеллаж, пятый ряд. Недавние нераскрытые по насилию. Не благодарите.
Круглов кивнул и двинулся вглубь царства пыли. Шилов последовал за ним, с опаской озираясь на громадные стеллажи, уходящие в полумрак. Казалось, они вот-вот рухнут и похоронят их под тоннами неудач и человеческого горя.
— С чего начинаем? — спросил Шилов, снимая с полки первую толстенную папку.
— С идиотизма, Петро, всегда начинаем с идиотизма, — Круглов уже расстегнул воротник рубашки, готовясь к долгой и нудной работе. — Ищем всё, где резали. Особенно, где резали долго и с особым цинизмом. И где, — он сделал паузу, выдыхая дым, — где на месте могли найти какую-то хуйню. Непонятную. Не от мира сего.
Они погрузились в чтение. Часы, измеряемые окурками в пепельнице-непроливайке, потеряли смысл. Перед ними проходила вереница самых отвратительных преступлений: бытовые убийства в пьяной драке, разборки бандитов, изнасилования с особой жестокостью. Но почерк был другим. Хаотичным, грязным, эмоциональным. Не было там холодной, выверенной точности их утреннего находки.
— Глянь, — Шилов отодвинул папку. — Дело 89-го года. Мужика в гараже зарезали. Семнадцать ножевых.
Круглов пробежал глазами. — Нет. Там резали в слепой ярости, полоснули по горлу, а потом ещё долбали, пока не отстали. У нашего — программа. Чёткий план, где и как резать, чтобы не убить сразу. Другое.
Он откинулся на спинку стула, зажмурившись. В висках стучало. Картина с того пустыря вставала перед глазами с навязчивой чёткостью. Платочек. Почему платочек?
— Семёныч! — крикнул он. —Я не глухой, — из-за стеллажа донеслось ворчание. —Слышал про такое, чтобы маньяк лицо жертве прикрывал? —Зачем? — Прапорщик появился в проходе, вытирая руки о тряпку. — Чтобы не смотреть? Так он тогда и не убивал бы. Или чтобы не опознали? Так это бред, лицо-то всё равно опознают. Разве что... — он задумался. — Разве что стыдно. Как в церкви икону платком закрывают, чтобы на грех не смотреть.
Круглов и Шилов переглянулись. Мысль была чудной, но имела право на жизнь.
— Или чтобы мы не смотрели, — мрачно добавил Шилов. — Типа, не ваше дело, отвалите.
— Иди романы пиши, — отрезал Круглов, но в его глазах мелькнула искра интереса. Он снова уперся взглядом в папку. Что-то ускользало. Какая-то деталь.
Он снова взял в руки пакетик с талоном. 1989 год. Масло. Почему масло? Почему не водка или колбаса? Он вдруг представил эту женщину. Не мёртвую, а живую. Где-то в конце восьмидесятых. Она стоит в очереди. Длинной, унылой. У неё в руке этот талон. Она его получает, несёт домой этот дефицит, этот маленький праздник. А потом... потом что? Почему она его хранила? Какую память он олицетворял? Хорошую? Плохую?
— Шилов, — сказал Круглов тихо. — Надо выяснить, кто она. —Так... документов-то нет. —По фотографии. Сделаем запросы по всему городу. Может, кто-то её знал. Может, где-то работала. Надо копать в её прошлое. Это та самая ниточка. Пока единственная.
Он уже собирался подняться, чтобы ехать в морг — дядя Миша наверняка уже начал вскрытие, — как вдруг его взгляд упал на одну из старых, потрёпанных папок в самом низу стеллажа. На корешке было написано: «Дело №... Убийство следователя Полякова. 1989 г. Нераскрыто».