— Господи, — прошептал Шилов, останавливаясь перед слепком детского личика.
Круглов прошёл дальше, вглубь помещения. И увидел его. Гончарный круг. А на нём... не ваза. Что-то продолговатое, обернутое в плёнку. Он подошёл ближе и почувствовал, как волосы на затылке шевелятся.
Это был слепок. Слепок человеческого торса. Со всеми анатомическими подробностями. Со всеми... разрезами. Каждый шрам, каждый порез был тщательно, с любовью воспроизведен в глине.
— Он... он лепит их, — охрипшим голосом сказал Круглов. — Он делает fucking souvenirs.
Они обыскали мастерскую. В ящиках стола нашли папку с фотографиями. Не людей. Ран. Крупным планом. Разных. Старых и свежих. И среди них — фотографии ран первой жертвы. И студента.
— Он снимал их, — сказал Шилов, его голос дрожал. — Перед тем, как... лепить.
В углу валялась потрёпанная тетрадь с чертежами и эскизами. И на последней странице — список. Даты. И против двух дат — галочки. Те самые даты убийств.
И новые даты. Без галочек.
Круглов выбежал из мастерской на лестничную площадку, тяжело дыша. Он достал рацию. —Всем нарядам! Немедленно начать прочесывание района! Ищем мужчину, 25-30 лет, светлые волосы, возможно, в рабочей одежде, в глине! Он где-то рядом! Он мог видеть нас!
Они оцепили район, подняли на ноги всех available оперативников. Но было уже поздно. Как в воду канул.
Разъярённый, Круглов вернулся в мастерскую. Он снова стал листать тетрадь. И нашел. На обороте одного из чертежей — адрес. И фамилия. Третья в списке из дела Полякова.
— Блядь! — крикнул он. — Он уже в пути! Он пошел по списку!
Они помчались по адресу. Старая квартира в центре. Дверь была приоткрыта. Круглов, не медля, вломился внутрь с пистолетом в руке.
В квартире было тихо. Пусто. Но в воздухе висел тот самый сладковатый запах. Запах крови.
Они нашли его в ванной. Мужчину лет пятидесяти. Он сидел в заполненной водой ванне, запрокинув голову. Его горло было перерезано. Аккуратно, чисто. И на краю ванны лежал талон. На водку. 1988 год.
Рядом на полу стояла банка с мутной водой. И в ней — окровавленный обсидиановый нож.
— Он... он бросил его? — не веря своим глазам, прошептал Шилов. — Почему?
Круглов подошёл ближе, не касаясь ничего. Он посмотрел на лицо убитого. На его руки. На ссадины на костяшках пальцев.
— Он дал отпор, — понял Круглов. — Он боролся. И в этой борьбе... нож сломался. Смотри.
Лезвие обсидиана действительно было переломлено пополам. Острый кончик отсутствовал.
— Он не бросил его. Он его потерял. Он испугался. Дал духу. И оставил здесь, потому что не успел или не смог его забрать.
Это была первая, крошечная, но реальная ошибка маньяка. Не послание. Не издевка. Настоящая, живая ошибка, продиктованная страхом и яростью.
Круглов приказал всё снять, всё сфотографировать, нож изъять и срочно везти в лабораторию. Может, на сломе остались частички кожи, крови самого убийцы.
Пока криминалисты работали, он осмотрел квартиру. На кухне на столе стояла полная пепельница. И одна из сигарет — не «Прима», не «Беломор». Импортные, «Мальборо». Такие в 93-м были далеко не у всех.
— Смотри, — показал он Шилову. — Он здесь сидел. Ждал его. Курил. Читал. — Он кивнул на развернутую газету на столе. — Читал про наши похождения на Васильевском. И ждал.
Они забрали окурок с собой. Ещё одна ниточка.
Выйдя на улицу, Круглов ощущал странное чувство. Не надежду. Нет. Но ярость сменилась холодной, сосредоточенной решимостью. Маньяк перестал быть призраком. Он стал плотью. Он ошибся. Он испугался. Он оставил след.
Теперь надо было его найти. И Круглов знал, что они близки. Очень близки. Осталось только потянуть за правильную ниточку.
6 Серия - След шины
Дождь перешел в мерзкую, затяжную морось, превращающую улицы в серое, хлюпающее месиво. «Волга» Круглова, похожая на мокрого пса, медленно ползла по направлению к лаборатории. В салоне стояла гробовая тишина, нарушаемая лишь шумом дворников и хриплым дыханием следователя.
Круглов смотрел в окно, но не видел города. Перед глазами стояла картина: ванна, заполненная розовой водой, и мужчина с аккуратно разрезанным горлом. И тот самый обсидиановый нож, сломанный пополам, как дешёвая игрушка. Первая ошибка призрака. Не послание, не насмешка. Глупая, случайная оплошность, стоившая жизни, но давшая им, наконец, что-то осязаемое.
— Он запаниковал, — вдруг проговорил Круглов, не оборачиваясь к Шилову. — Он не ожидал, что жертва окажет сопротивление. Он думал, что все они — бараны, которых ведут на убой. А этот... этот оказался с яйцами. Испугал нашего художника.