Эшли прикрыла глаза, позволив его губам скользнуть к ключице, вниз, к изгибу груди. Она выгнулась, подавшись навстречу, и их дыхания смешались. Тело отзывалось на каждое прикосновение, будто оно ждало этого всю вечность. Она чувствовала, как он замирает, прикасаясь к её груди, сжимая её нежно, с почти благоговейным трепетом.
Он прижимал её к себе, как музыкант — любимый инструмент, дрожащий от каждого касания. Она слышала, как его сердце отбивает тот же ритм, что и её. Её пальцы скользнули по его спине, изучая линии боли, упрямства, желания. Но когда их губы вновь слились в поцелуе, в тишине вдруг что-то изменилось.
Замок замер.
— Ты чувствуешь это? — прошептала Эшли, отстраняясь. Взгляд её метнулся к окну.
— Тень здесь, — сказал Люциан глухо. — Она проснулась. Она знает, что я нарушил обет.
Внезапно в комнате стало холодно. Пламя свечей вздрогнуло и погасло. Из зеркала, стоявшего у стены, заструился густой туман. В нём мелькнуло женское лицо. Изуродованное, бледное, с чёрными пустыми глазами.
Эшли закричала, инстинктивно прижимаясь к Люциану. Но тень, словно змея, уже тянулась к ней.
— Она хочет твою душу, — прошептал он. — Ей нужна ты, чтобы окончательно запереть меня в этом проклятии.
Он прижал ладонь к её груди — не с желанием, а с отчаянным заклинанием, словно пытался защитить сердце, которое уже билось под властью неведомых сил. Он закрыл её своим телом, и мрак ударил по ним, словно волна холода и тоски.
И в этот момент раздался щелчок. Шкатулка, что стояла на прикроватной тумбе, распахнулась. Из неё выпал конверт. Старый, с восковой печатью. Эшли узнала почерк.
— Это письмо дяди, — прошептала она. — Он знал…
Люциан поднял голову, в его взгляде был страх — не за себя, а за неё.
— Прочти. Это всё, что у нас осталось.
И когда она взяла письмо, дрожащими пальцами распечатывая его, слова дяди начали оживать, открывая истину — об их любви, о проклятии, об узах, что связали их судьбы задолго до этой ночи.
Глава 14. В ее крови
Комната снова пахла лавандой и старой бумагой. Письмо лежало на столе, как будто само время хранило его до этой минуты. Эшли развернула пергамент. Чернила были почти чёрные, но почерк — узнаваемый, как голос, звучащий в её крови.
”…Ты думаешь, что твоё слабое место — это любовь. Но нет.
Твоё слабое место — страх.
Страх быть покинутой, страх снова стать уязвимой.
Но ты не обязана бояться. Ты — потомок тех, кто носит в себе судьбу.
И если выберешь остаться — не позволяй Тени говорить за тебя.
Посмотри ей в лицо.
И выбери — не что легче, а что живое.
Люби. Даже если больно. Даже если страшно. Даже если всё потеряешь.
Потому что только так ты станешь собой.”
Когда она подняла глаза от письма, всё внутри изменилось.
Не растворился страх — но появилось нечто сильнее. Решимость.
Люциан стоял у окна, будто поглощённый бурей за стеклом, но когда Эшли вошла — его глаза вспыхнули. Он хотел отступить, но она шагнула ближе.
— Я выбираю тебя, — сказала она, — не потому что ты спас меня. А потому что с тобой я настоящая.
Она подошла вплотную. Его дыхание сбилось. Их губы встретились — сначала осторожно, как прикосновение душ, потом с возрастающей жадностью, как будто каждый поцелуй выжигал прошлое и впечатывал новое.
Он поднял её на руки, легко, как будто она была соткана из света, и унёс в ту самую комнату, где стены были пропитаны магией их рода. Постель была холодной, но их тела — горели.
Руки Люциана скользнули по её коже, мягко, почтительно, будто он боялся разрушить её. Эшли выгнулась, впуская его, срывая с себя тонкий шёлк. Он смотрел на неё, не отрываясь, как будто впервые видит женщину — не как объект желания, а как дом, которого ждал веками.
— Ты не представляешь, что для меня значишь, — прошептал он, целуя её ключицу. — Я ждал тебя, не зная, кого жду. И нашёл.
Они соединились — телом, дыханием, биением сердец. В этот миг Тень не посмела войти. Как будто сама ночь отступила, признавая их союз. В воздухе пульсировала тишина — не глухая, а священная. В их касаниях было не только влечение, но обет.
Она растворялась в нём, а он — в ней. Без границ, без страха. Их движения были сначала медленными, словно древний ритуал, потом всё стремительнее — до вскрика, до дрожи, до того момента, когда всё растворилось — и прошлое, и боль, и даже время.
Они заснули обнажёнными, сплетёнными, под шёпот ветра за окном.
И в ту ночь никто не посмел нарушить их покой.
Утро принесло тёплый солнечный свет, мягкий, почти нереальный. Эшли проснулась первой. Люциан лежал рядом, спокойный, с рукой, всё ещё обнимающей её. Она улыбнулась — впервые по-настоящему.