Катя вернулась обратно в кресло, перестав следить за Тумановым. Брать у нее нечего, а если что и возьмёт — хуже не будет, потому что хуже просто некуда. Но мысли продолжали грызть её изнутри, как и боль. Часть Кати вообще хотела подождать, пока Туманов ни с чем не справится, и выгнать его с позором. Часть — надеялась, что он действительно вознамерился сделать её жизнь лучше, и способен помочь с нормальным лечением. Нужно только его проверить, дать побольше мелких поручений, и если не психанёт…
Решила, что не уйдет с кресла, пока Туманов не вернется с поражением и не скажет, что он не умеет рубить дрова и чинить всякую ерунду. Ему вряд ли было где этому научиться, за него даже на учёбе работали другие. Он и ей, помнится, как-то предлагал. Но Катя его послала далеко и надолго: делать ей больше нечего, помогать человеку, которого она терпеть не может. Пусть сам учится, как все. Но, как водится, нашлась другая помощница, и даже не одна. И в отличие от менее смазливых однокурсников, он за сделанные рефераты и задачи по праву даже не платил. А на втором курсе ему за красивые глаза вообще сделали курсовую. Курсовую! А теперь вот эта бездна обаяния без материальных проблем явилась к ней домой и чего-то хочет. И мямлит, что для Вадима было вовсе нехарактерно.
Верить в то, что он может помочь, и хотелось, и не хотелось одновременно. В её положении цепляешься за любую надежду, даже если это на самом деле мираж. Но быть потом обязанной человеку, который в универе вел себя так, словно ему всё еще пятнадцать? Главной головной боли, какая у неё там вообще была? Не хотелось. Совсем. Хотя жить хотелось больше. Просто в идеальном мире на помощь пришел бы кто-то нормальный. Кто-то, кому она могла бы искренне обрадоваться хотя бы. А пришло вот это, и будет ли от него не то, что толк… Катя не была уверена, не будет ли от него вреда. Хотя бы морального, коли уж физически ей нынче навредить сложно. Облучить чем-нибудь, чтобы быстрее ушла на тот свет, разве что.
Из безрадостных мыслей Катю вырвало возвращение Туманова… с охапкой дров. Которую он зачем-то притащил ей прямо под ноги, и уселся рядом с ними на пол.
— Надеюсь, тебе это правда нужно, — слабо улыбнулся бывший однокурсник. — Но судя по тому, какой в доме холод… — он задумчиво посмотрел на Катю, потом на дрова, потом хлопнул себя по лбу и с дровами вместе бросился к печке. Катя не двинулась с места. Угорим — и слава богу. Хоть не придется думать, что со всем этим делать.
Катя Скворцова хотя бы годичной давности этим мыслям бы ужаснулась. Современной Кате Скворцовой просто очень хотелось, чтобы жизнь, наконец, перестала быть настолько отвратительной. И еще, чтобы она всё-таки была, а не закончилась. Хотя бы какая-нибудь, но желательно все же без боли и без мерзостного хриплого кашля, который дерёт горло. Если бы кто-то мог читать её мысли, наверняка решил бы, что она безнадёжный нытик. И это Катю тоже раздражало.
Она не была образцовой больной раком, которая не ставит крест на жизни, улыбается и радуется малости. И вряд ли вызвала бы чье-то сочувствие, по крайней мере, ей самой казалось, что не вызвала бы… Однако, Катя даже в бытность здоровой не считала, что тяжелобольные обязаны изображать, что им не больно и не страшно. Хотя силе духа бабушки сейчас отчаянно завидовала.
У Елизаветы Васильевны не случилось ничего неожиданного для женщины на девятом десятке. Её «просто» разбил инсульт. Парализовало всю левую половину тела, а правая почему-то начала очень сильно болеть, особенно в области сердца. И даже в таком состоянии, имея большие сложности с речью, она все равно писала внучке одной рукой в блокноте:
— Не надо меня никуда везти. Моё время настало.
А когда Катя начала горячо возражать вслух, заливая любимую родственницу слезами, дописала чуть ниже:
— Если меня не лечить — я просто уйду. В моем возрасте это нормально.
Но Катя, конечно, её не послушала. Вслух возражала, что врачи хотя бы назначат сильные обезболивающие, чтобы не было так плохо. И не давала бабушке блокнот, чтобы та не спорила. Говорить было Елизавете Васильевне было не только тяжело, её еще и очень злило, что она говорит неразборчиво, словно пьяная. Алкоголиков бабушка на дух не выносила, и быть похожей на одного из них не желала вовсе.
Тогда Катя была уверена, что с ней самой всё хорошо. Так что она попросила дядю Колю, того самого соседа, что возил дрова, помочь довезти бабушку до ближайшей больницы.
Бабушке выписали сильнодействующие препараты, назначили лечение, и около месяца она провела в больнице под настойчивым присмотром врачей. Ей становилось только хуже: она перестала узнавать Катю, которая нашла временное жилье, съемную комнату, и осталась там. А баба Лиза всё больше теряла связь с реальностью.