— И какой он на самом деле? — спросила она, слегка погладив его по руке. Они больше никуда не ехали, стояли среди невысоких искривленных деревьев и, кажется, всё-таки болота. Или по крайней мере недалеко от болота.
— Жестокий, — Вадим снова усмехнулся. — Либо ты уничтожишь, либо тебя. И действительно близких очень мало, поэтому их надо ценить и беречь, — он бросил на Катю теплый взгляд. — Весь наш мусор, деньги, связи, законы, правила, так называемые ценности — это просто мишура. Из праха пришло, к праху и обратится. Для мира и того, чем он живёт и является на самом деле — это всё преходящий тлен. А истинно ценны только души. Особенно те души, что готовы за тебя отказаться от всего этого тлена, или те, ради которых ты готов это сделать. И не кровью эти связи скрепляются, хотя кровь и важна. Если собственная кровь тебе враг, то жалеть её не стоит. Да и вообще, — он отодвинул своё кресло, и резко обнял Катю, утыкаясь носом в шею. — Хозяйка Болот подарила мне то, без чего и жизнь не имеет никакого смысла. Теперь всё будет правильно, благодаря тому, что сделала она. Ты такая прекрасная в этом лазуревом платье, а я даже не видел это, разменяв наше счастье на авторитет у стада бабуинов… я был таким глупцом. Но перестал им быть — благодаря ей.
— И что же она сделала? — прошептала Катя на ухо любимому.
— Она даровала мне перерождение, — просто ответил Вадим, и продолжил прерванный рассказ с того места, на котором остановился.
***
Тварь снова пела. На этот раз как-то до странного весело, у Вадима даже будто кровь вскипела в жилах. Она явно была чем-то очень довольна, потому что он слышал её хихиканье постоянно. Слышал звук ладоней, потирающихся друг об друга. А еще почему-то запахло ванилью и яблоком, словно кто-то решил внезапно испечь шарлотку. Чуть позже примешался и запах корицы.
Вадим понял, почему этот запах. Катя. Катя Скворцова. И его буквально затопило воспоминаниями об упущенном. О том, как он выбрал не себя и свои чувства, а нечто совершенно другое. О том, как это было, что он тогда думал, что о Кате знал. Его затопило Катей, если так можно выразиться. И последняя разумная мысль, не связанная с этой девчонкой, была: «Но зачем тебе вообще Скворцова, её ведь в сделке не было?..»
Катя говорила, что очень любит шарлотку, но так, как её бабушка печь не умеет никто на всем белом свете. Не ему говорила, конечно. Однокурснице. Но он подслушал и запомнил, а еще приплатил той девчонке, чтобы она разузнала о Кате побольше, а потом послала. И всё ему пересказала, конечно.
Поэтому он знал, какой у Скворцовой любимый цвет — персиковый, как рассвет ранним утром. Знал, что она живёт в общаге, потому что из живых родственников у неё только бабушка. Отец когда-то «ушел за пивом и не вернулся», а мать угодила в секту, продала квартиру, и «разорвала связи с миром». Может и жива была, может нет, найти её обычному студенту все равно не представлялось возможным. И к отцу он бы никогда не пошел.
Тот скажет матери, мать скажет, что девчонка «не их круга» и опять поведет на смотрины. Точнее, устроит их дома, притаскивая дочерей своих друзей, знакомых, партнеров отца, и черти знают, чьих еще. Совершенно ему неинтересных. И уж тем более они не станут помогать узнать что-то о Кате. Скорее попытаются перевести его в другой универ, чтобы «выбросил из головы какую-то нищенку».
Вадим помнил, что его это не только злило, но и иррационально забавляло. Ведь кем были родители, пока не случились девяностые, и отец не нашел в них себя? Никем они не были. Даже «интеллигенцией» — и то ни разу. Мать работала в универмаге, в «Галантерее», отец и вовсе пахал шофером мусоровоза. Да, благодаря этой грязной работе всё время что-то находил, и у него потому и оказался стартовый капитал, когда ни у кого ничего не было. Однако на элиту ни он, ни она — никак не тянули. И понимали это, совершенно не желая вспоминать о прошлом. Вадиму вообще только бабка и рассказывала, когда он к ней ездил.
Бабка померла слишком рано, чтобы дожить до нормальных денег у отца, и самый расцвет его запоев тоже не застала, но Вадим был уверен: ей бы Катя понравилась. Она всегда говорила, что жениться надо не на деньгах или связях, а на той, кто по сердцу, и кто на сердечное тепло сможет своим ответить. К стыду своему, Вадим не помнил, как её звали. Она так и запомнилась: словами, запахом, мировоззрением, золотистыми блинами, и — да, что уж там — тоже шарлоткой, которая хоть и пригорала у нее часто, а все равно была ужасно вкусной.