И больше ничего. Эти нехитрые стихи он и зачитал перед всеми, глумливо передразнивая интонацию, которой, как ему казалось, это стоило произносить. Он чувствовал теперь, как лопается Катино терпение, как её глаза застилает ярость, а от обиды слёзы брызгают снова. Чувствовал, как впиваются в ладони короткие ногти. Видел картины, которые рисовал её мысленный взор: в своей голове она разбивала ему нос, и кровь брызгала на пол. А тогда казалось, что Скворцова вдруг подбежала и заехала ему по морде… кулаком. От неожиданности он даже пропустил удар, да и никто не успел её остановить. На самом деле, вовсе не вдруг. Просто натянутая струна, наконец, лопнула, и у неё слетели все тормоза. Он сам их снёс, потоптавшись по сокровенному.
Это ведь была её мама. Сейчас то, чем он становился, знало, что значит рисунок. Мать бросила Катю, когда той исполнилось пятнадцать. Оставила с бабкой, уехала в какую-то глушь, продала квартиру. «Оборвала связи с мирским», включая родную дочь. И дочь всё еще ждала, что та раскается и вернется, мечтала об этом, сама себе не веря. Это было не то переживание, каким делятся с посторонними. Тем более так. Тем более принудительно. Но сцена разворачивалась дальше, и там Катя со злостью прошипела:
— Ну и мразь же ты…
И сплюнула у него перед ногами. И вот именно эту сцену и застал наконец явившийся на пару препод. Коваль, к счастью, прогуливала, поэтому Кате некому было прийти на помощь. Тогда он считал — к счастью. Сейчас — к сожалению. Но это ничего не меняло. Сони не было, и некому было бороться за справедливость. Так что, когда преподаватель возмущенно поинтересовался:
— Что здесь происходит?!
Ответил ему тот-другой, поправляя очки и дружелюбно улыбаясь:
— Ничего страшного, Геннадий Иванович. Просто Скворцова немного не в себе. Зачем-то вывалила перед всеми свои вещи. Мы пытались её успокоить, но… — он виновато улыбнулся, и развел руками. — Кажется, ей нужна помощь.
— Хватит врать! Это ты взял мою сумку и рылся в моих вещах! — взвизгнула Катя, отшатываясь от него. — Геннадий Иванович, он врёт!
Генка — мужик лет пятидесяти, уже поседевший и несколько грузный — обвёл недовольным взглядом блекло-голубых маленьких глазок аудиторию, и громко спросил:
— Кто-нибудь кроме этих двоих может мне рассказать, что здесь произошло?
Тут же выбежала вперед Лариса, на этот раз одетая с иголочки в белую приталенную блузку и черную юбку до середины бедра, и сказала:
— Так наша Катя же в больнице лежала, вот и не в себе. Не знаю, что на неё нашло, и зачем она начала вынимать свои вещи из сумки. Вадим пытался ей помочь и убрать всё на место, а она руки распускает. Геннадий Иванович, может, ей просто надо отдохнуть?
И вид у нее был совершенно невинный, как будто не она порвала-таки несколько катиных конспектов, не она осмотрела и прокомментировала всё, что лежало в сумке — от гигиенической помады до простеньких синих ручек из ближайшего магазина канцтоваров. Другие студенты наперебой принялись подтверждать версию Ларисы и Вадима. Некоторые молчали, включая вернувшегося Гришу Малаева. Он же виновато отводил взгляд, явно не желая смотреть на Скворцову.
А та молча забрала свой блокнот с рисунком, и также молча принялась собирать вещи. Она как будто потухла. Снова, но как будто еще сильнее. И внутри он чувствовал такое черное отчаяние, что оно поедало её изнутри, ломая что-то важное, терзая душу. Сейчас он видел и душу — странную полупрозрачную пыль, сложившуюся в человеческий силуэт. И как эта пыль становится всё темнее и темнее, словно её поглощает тьма.
Но ни однокурсники, ни преподаватель, не видели, что на самом деле происходило с Катей Скворцовой. А Генка сказал:
— Студентка Скворцова, если вы не в себе, тогда возвращайтесь в общежитие. Раз уж ваши однокурсники так добры, и не держат зла за то, что вы пытались драться, я закрою на это глаза. Но это первый и последний раз, и только потому, что о вашем недомогании предупреждала Марфа Васильевна и настоятельно рекомендовала вас отпустить. Только поэтому. Вам ясно?
— Да, я всё поняла, — безжизненно кивнула Катя. Как будто кукла головой мотнула. — Можно я пойду?
— Идите. Но помните, что, если подобное повторится, это скажется на вашей дальнейшей возможности учиться в нашем учебном заведении, — раздраженно бросил препод.
Катя и правда поняла. Что никто не будет верить ей на слово, и если у этих недоумков будут возможности, то они действительно выживут её обратно в деревню, и она вернётся к бабушке ни с чем. Если она не хочет, чтобы так оно и было, нужно перестать вестись на провокации. Любые. Что бы они не делали. И одна эта перспектива её медленно убивала. А тут еще и препод сказал: