…Время летело, давно пришла ночь, а он все листал и перелистывал страницы, иногда возвращался назад, иногда застывал в раздумье. Канцелярское дело захватило его не хуже романа. За сухими терминами, за чудовищными глыбами сложносочиненных, сложноподчиненных предложений в актах экспертиз и постановлений… за безграмотными фразами в рапортах сотрудников колонии глаз опытного юриста различал, где правда, а где умелые или не очень попытки утопить ее в окольном словоблудии.
Наконец он захлопнул папку. Была уже глубокая ночь.
– Значит, так… – утвердительно произнес Артем и отправился спать.
2
Николай проснулся и долго смотрел в потолок, стараясь вспомнить сон.
Сегодня у него был выходной, лежи – не хочу, вот он и лежал. Вставать и вправду не хотелось.
Сон! Ведь что-то было, черт возьми, но что?! Тревога, сумрак, тяжесть… Может ли присниться тяжесть? Может. Она тревожная и темная.
Картинки прошлого вновь побежали перед взором.
Труп в огненном подвале, отблески пламени на лицах. Преисподняя.
Мертвец в реке.
Полумрак грязной комнаты, ободранные стены. Люди-тени, люди-черви, копошащиеся по углам…
Притон.
Труп на кровати, брызги крови и мозгов на стене.
Ночной лес, свет фар. Связанный человек на холодной земле с молодой, только что пробившейся травой. Весна. Каково умирать весной? Не просто умирать, а знать, что через две минуты тебя не станет?..
– Послушай! Слушай! Я… – Голос захлебнулся в надрывном кашле из-за долго заткнутого кляпом рта. – Я… Денег! Возьми! Сколько надо!.. У меня денег… как грязи! Бери! Половина твоя! Нет! Все твое! Дети… У меня дети!..
– А о других детях ты думал? Ты скольким жизнь сломал?
– Все! Все! Не буду! Клянусь!.. Я был подлец, сознаю. Я все понял! Осознал! Не буду! Никогда! Все! Клянусь! Богом!..
– Поздно Бога вспомнил.
– Я…
– Поздно. Сломанные судьбы, дети без отцов – что с ними стало?.. Не знаешь? А я знаю. Мальчик родился больным, два года промучился и умер. Мать от горя умом тронулась. Кто их обрек на мучения? Кто убил?
– Я! Я виноват! Я сволочь, знаю. Но я все понял!..
– Нет. В мире должна быть справедливость. Иначе все рухнет.
Короткий лязг затвора.
– Нет! Нет! Я…
Выстрел.
3
Николай встал.
Память! Память! Прошлое. К чему это?..
Да все один к одному.
Он сел за стол, взял листок, ручку и написал:
«Е.Г.
Студенецкий
Неизвестный
Михеев».
Подумал немного и приписал:
«Автосервис».
После чего задумался уже надолго, постукивая ручкой по столу. Затем соединил фигурной скобкой Студенецкого, неизвестного и Михеева и поставил знак вопроса. Усмехнулся.
Случайная встреча у гастронома. Вчерашний безумный звонок коллеги-таксиста. Шквал воспоминаний. Неразрывное сплетение прошлого и настоящего. Сон как тьма и тяжесть.
Все это сложилось в одну картину.
Петля судьбы! Она почти затянулась на шее Николая Ильина, и он физически ощутил ее давление. Еще немного, и она его задушит.
Значит, надо рвать.
И Николай вдруг понял, что к нему пришел такой миг, когда на карту надо поставить все. Ва-банк! Жестокая игра под названием «жизнь» поймет тебя лишь тогда, когда ты сам рванешься ей навстречу и подомнешь под себя. Иначе никак…
4
Наутро Артем первым делом позвонил Зарядьеву – снова недоступен. Черт возьми, да что ж это такое!.. Уж не запил ли?! Эта мысль крайне неприятно ткнула сыщика, но он не мог себе позволить расстраиваться, его ждало много дел, в том числе и встреча с Львовым.
Пересеклись они во второй половине дня, когда Михеев успел решить несколько проблем разной степени важности.
Бегло поздоровались.
– Слушай, – сказал Артем, – ты-то сам эти материалы смотрел?
– Практически нет. Так, глянул вполглаза. А твое мнение?
– Мое мнение… таково, что Студенецкому есть чего пугаться.
– Вот как?..
– Да. Не знаю, жив этот Тропинин, не жив… но туману там постарались напустить. Ну вот, суди сам…
Артем раскрыл папку, где предусмотрительно сделал несколько закладок. Четко, ясно, доказательно он указал на несоответствия в документах, хитро закамуфлированные, но различимые юридически вооруженным глазом.
– …Видел? Эти фокусники постарались замазать дыры в фактах, а начальство, похоже, закрыло глаза. Похоже?
– Пожалуй… – раздумчиво протянул Виктор. – И тогда встает вопрос: почему?