Фрида Герцог неподвижно стояла у ограды балкона. Палящее солнце и дрожащее марево заставляли ее глаза слезиться. тара волнами вздымалась в ближайшее предгорье, превращая разноцветные лачуги в смутные мерцающие пятна.
Совсем недавно эти холмы были зеленые. Почти за ночь переселенцы превратили их в скопище хибар. Словно грибы после сильного дождя, лачуги выросли в одно утро, и никто не осмелился снести их.
Ее взгляд остановился на шумном мопеде Эфраина, который тарахтел внизу на улице. Она знала, что сначала он поедет к двум секретаршам из фармацевтической лаборатории, которые были помешаны на авторучках. Фрида Герцог была уверена, что хотя бы одна из них блеснет своей ослепительной новинкой среди коллег, и это заставит других прийти к ней.
Тихо хохотнув, она повернулась и взглянула через балкон в гостиную, где сидела ее дочь. У нее вырвался тяжёлый вздох, голова разочарованно качнулась из стороны в сторону. Не было способа заставить Антонию понять, что нельзя класть ноги на бежевый шелк кресел. Как много надежд возлагала она на свою красивую дочь. Антония могла бы выйти замуж за какого-нибудь богатого человека, и почему девочка связала себя браком с нищим, безродным продавцом — это было выше ее понимания. К тому же он однажды ушел от нее. Она не могла вспомнить, обед был или полдник, когда он встал из-за стола и больше не возвращался.
Сложив губы в приятную улыбку, Фрида Герцог смиренно вошла в гостиную.
- Подумать только! Эфраин стал опаздывать каждый день, — сказала она, садясь в кресло напротив Антонии. — Я боюсь, что если я дам ему авторучку, которую он просит, мальчик совсем бросит работу. Это все, чем он интересуется.
- О, ты знаешь, чего он хочет, — сказала Антония. Не глядя на мать, она продолжала рассматривать свои длинные холеные ногти. — Итак, единственное желание Эфраина — это получить ручку. Что плохого в этом?
- Он мог бы ее купить! — злобно огрызнулась Фрида Герцог.
- Ну что ты, мамочка, — упрекнула Антония. — Эти глупые безделушки стоят слишком дорого. Козе понятно, что он не сможет себе этого позволить.
- Не смеши меня, — фыркнула Фрида Герцог. — Я прекрасно оплачиваю его труд. Если бы он не тратил зря денег на одежду, он мог бы…
Антония оборвала ее на полуслове.
- Эти ручки просто причуда, — заявила она. — И Эфраин знает это. Вот так. Через несколько месяцев или даже недель люди перестанут покупать их.
Фрида Герцог выпрямилась в своем кресле. Ее лицо покраснело от гнева.
- Не смей так со мной разговаривать, — закричала она. — Эти ручки всегда будут в цене!
- Успокойся, мать. Ты сама не веришь в это, — примирительно отозвалась Антония. — Ну почему ты думаешь, что продашь ручки в этом богом забытом местечке? Неужели ты не понимаешь, что в Каракасе их больше никто не покупает?
- Это неправда, — крикнула Фрида Герцог. — Когда-нибудь я буду торговать по всему региону, а может быть даже по всей стране. Если бы я изготавливала авторучки, я бы расширила торговлю в международном масштабе. И я сделаю это. Я создам империю.
Антония захохотала и отвернулась к зеркалу на каминной доске. Полоски преждевременной седины бороздили ее темноватые волосы. В уголках рта появились морщины. Ее большие голубые глаза можно было бы считать прекрасными, не будь в них такого ожесточенного выражения. Не возраст, а отчаяние и изнеможение были началом увядания лица и тела этой молодой женщины.
- Ты просто не знаешь, в чем опытен Эф раин, — сказала Антония. — Никто не сравнится с ним в поиске путей делать деньги. А ты думаешь, что разбогатеешь на ручках! Это же анекдот. Почему бы тебе не использовать его там, где ему нет равных?
Презрительная ухмылка заиграла на лице Фриды Герцог.
- Использовать его там, где он лучший! Ты думаешь, я не знаю, где ты была последние несколько месяцев. Возможно я немного глуховата, но зато не глуповата. — Увидев, что Антония встала, она торопливо добавила: — У тебя никогда не было никакого достоинства. Связалась с Эфраином! Тебе будет стыдно за себя. Он же мулат. Он цветной!
Когда ее гнев утих, она откинулась на кресле и закрыла глаза. Ей хотелось отказаться от своих слов, но когда она заговорила вновь, ее голос был по-прежнему сердит.