— Я знаю, кто мог.
Алекс наклонился ближе, его цинизм уступил место охотничьему азарту.
— Имена, Лебедев. Не тратьте мое время.
Лебедев усмехнулся, но в его смехе не было тепла. Он открыл ящик стола, достал тонкую папку и бросил ее на стол.
— Взгляните, — сказал он.
— Это переписка Марка с неким Константином Тереховым. Он был его... скажем, посредником на черном рынке. Марк продавал подделки через него, но Терехов хотел больше — контроль над всей операцией. Они ссорились, и Терехов не из тех, кто отступает.
Алекс открыл папку, пробежал глазами письма. В них были намеки на сделки, угрозы, упоминания "Крови Лозы" как чего-то, что Терехов требовал. Константин Терехов — новое имя, новая фигура. Он записал его в блокнот, чувствуя, как пазл становится сложнее.
— Почему вы даете мне это? — спросил он, глядя на Лебедева.
— Хотите отвести подозрения от себя?
Лебедев пожал плечами, но его глаза были цепкими, как у ястреба.
— Потому что я не хочу, чтобы меня втянули в это дерьмо. Марк мертв, я уверен. И если вы найдете Терехова, то, возможно, узнаете, кто его прикончил. Но будьте осторожны, Воронов. Терехов — не просто делец. Он опасен.
Алекс кивнул, закрывая папку. Он встал, но прежде чем уйти, бросил взгляд на бутылку вина на столе.
— Ваш Совиньон, — сказал он.
— Не подделка, надеюсь?
Лебедев рассмеялся, но смех был холодным, как его вино.
— У меня свои стандарты, — ответил он.
— В отличие от Марка.
Алекс вышел из офиса, чувствуя, как напряжение спадает, но только на миг. В машине он открыл папку снова, перечитывая письма. Терехов был новым игроком, и его имя добавляло еще один слой к темному бизнесу Марка. Но что-то подсказывало Алексу, что Лебедев не был так чист, как хотел казаться. Его готовность поделиться информацией пахла расчетом, и Алекс знал, что должен проверить каждое слово.
Он завел двигатель, бросив взгляд на город, который расстилался перед ним — стеклянные башни, серое небо, мир, где деньги и власть диктовали правила. Марк Вересов нарушил эти правила, и теперь кто-то — Терехов, Росси, Лебедев или даже
Елена — хотел, чтобы его тайны остались похороненными. Алекс щелкнул зажигалкой — щелк-клац — и поехал обратно в свой кабинет, чувствуя, как правда становится все ближе, но и все опаснее. Он лишь надеялся, что сможет добраться до нее, прежде чем она доберется до него.
Городской рассвет был серым, как пепел, и Алекс Воронов чувствовал, как эта серость просачивается в его кости. Дневник Марка Вересова, расшифрованный лишь наполовину, лежал в кармане его пальто, но одна запись, найденная вчера, не давала ему покоя: "Если я исчезну, ищите в старом погребе у Черного Холма. Там правда." Эта строчка, написанная дрожащей рукой, была как маяк в тумане, и Алекс знал, что должен проверить ее, даже если это приведет к ответам, которые он не хотел слышать. Имя Константина Терехова, всплывшее от Лебедева, добавило новый слой подозрений, но сейчас интуиция подсказывала, что ключ к разгадке лежит в заброшенном погребе, о котором упоминал Марк. Елена осталась в поместье, и Алекс не стал ей звонить — ее реакция на дневник, ее недосказанность все еще грызли его, как ржавчина.
Он припарковал свой потрепанный седан у подножия Черного Холма, в получасе езды от города, где виноградники уступали место зарослям и заброшенным строениям. Погреб, о котором писал Марк, был частью старой винодельни, закрытой еще в восьмидесятых. Теперь это место выглядело как декорация к фильму ужасов: покосившиеся ворота, заросшие плющом, ржавые цепи на двери, запах земли и гниения, пропитавший воздух. Луна, еще видимая в утреннем небе, отбрасывала бледный свет, делая пейзаж еще более зловещим.
Алекс достал фонарик и нож, проверил, на месте ли зажигалка — щелк-клац — и подошел к двери погреба. Замок был старым, но кто-то недавно его вскрывал: царапины на металле блестели свежими. Он взломал его с помощью лома, найденного неподалеку, и дверь со скрипом поддалась, выпуская волну холодного, сырого воздуха. Запах был тяжелым — земля, плесень и что-то еще, металлическое, что заставило его пульс ускориться. Он включил фонарик, и луч света выхватил из темноты каменные стены, покрытые мхом, и ряды старых бочек, треснувших от времени.