— Я был в Милане, на аукционе вин, — сказал он, доставая из ящика стола билет и распечатку.
— Улетел утром того дня, вернулся через два. Десятки свидетелей, включая организаторов. Хотите их имена?
Алекс взял документы, пробежал глазами. Алиби выглядело убедительным, но что-то в тоне Росси — слишком спокойном, слишком уверенном — настораживало. Он решил надавить.
— Марк писал о вас в дневнике, — сказал он, глядя прямо в глаза коллекционеру.
— Вы угрожали ему из-за "Крови Лозы". Что это за вино, и почему вы так его хотели?
Росси сделал глоток вина, смакуя его, прежде чем ответить.
— "Кровь Лозы" — это миф, мистер Воронов. Легенда, которую Марк создал, чтобы поднять цену. Я хотел его, да, но только как коллекционер. Угрозы? Это бизнес. Мы все играем жестко.
Алекс записал его слова, но чувствовал, что Росси что-то недоговаривает. Его алиби могло быть правдой, но это не снимало его с крючка.
***
Виктор Лебедев встретил Алекса в своем офисе в "Серебряной Лозе", где стеклянные стены и холодный свет создавали ощущение стерильности. Лебедев выглядел раздраженным, его квадратная челюсть напряглась, а глаза сузились, когда Алекс вошел. На столе стояла бутылка белого вина, но он не предложил ее гостю.
— Опять вы, — буркнул Лебедев, не вставая.
— Я сказал все, что знал. Что теперь?
Алекс сел, положив блокнот на стол, и щелкнул зажигалкой — щелк-клац.
— Где вы были, когда Марк исчез? — спросил он.
— И не надо про деловые встречи. Мне нужны детали.
Лебедев фыркнул, но ответил:
— Я был в офисе до десяти вечера, потом дома. Моя секретарша и жена подтвердят. Хотите их телефоны?
— Хочу, — сказал Алекс, записывая.
— И еще хочу знать, почему вы так быстро сдали мне Терехова. Отводите от себя подозрения?
Лебедев наклонился ближе, его голос стал ниже.
— Я сдал Терехова, потому что он псих. Марк боялся его, и не зря. Проверьте его, Воронов. А меня оставьте в покое.
Алекс кивнул, но его интуиция подсказывала, что Лебедев слишком охотно указывает на других. Алиби могло быть правдой, но его мотив — месть за обман — никуда не делся.
***
Последним Алекс допросил Анну, экономку поместья. Ее встретил в "Золотой Лозе", в кухне, где она чистила серебряные ложки с такой тщательностью, будто это был ритуал. Ее морщинистое лицо было непроницаемым, но глаза — острые, как у ястреба — следили за каждым его движением.
— Где вы были в ту ночь, Анна? — спросил Алекс, стоя у двери, чтобы не дать ей уйти.
— Спала в своей комнате, — ответила она, не поднимая глаз.
— Ничего не слышала, ничего не видела. Миссис Вересова была дома, я знаю. Она не выходила.
Алекс прищурился. Ее слова звучали как заученная речь, и это настораживало. Он решил надавить.
— А нож с гравировкой? — спросил он, показывая фото.
— Вы видели такой в доме?
Анна замерла, ее руки остановились, но она быстро взяла себя в руки.
— Нет, — сказала она. — Никогда.
Ее ответ был слишком быстрым, и Алекс отметил это. Анна что-то знала, но говорить не собиралась.
***
Вернувшись в кабинет, Алекс разложил заметки на столе. Алиби Елены было шатким, без свидетелей. Росси имел билеты и свидетелей, но его интерес к "Крови Лозы" был подозрительным. Лебедев казался чистым, но его готовность указать на Терехова пахла манипуляцией. Анна лгала, защищая Елену — или себя. И где-то в этом месиве был Константин Терехов, чье имя всплывало все чаще.
Алекс смотрел на фотографию ножа, и его мысли вернулись к Елене. Ее слезы, ее слова — все могло быть правдой, но могло быть и игрой. Он чувствовал, как его долг — найти убийцу — борется с желанием защитить ее. Он щелкнул зажигалкой — щелк-клац — и посмотрел на город за окном, где дождь рисовал узоры на стекле. Ложь была повсюду, и он знал, что должен разрезать ее, как нож разрезал горло Марка. Но каждый шаг приближал его к правде, которая могла уничтожить не только дело, но и его самого.
Дождь барабанил по крыше поместья "Золотая Лоза", словно пытался пробиться внутрь, где Алекс Воронов и Елена Вересова стояли на грани чего-то необратимого. Допросы — Елены, Росси, Лебедева, Анны — оставили Алекса с горстью лжи и полунамеков, но ни одним конкретным ответом. Нож с гравировкой, так похожий на кулон Елены, и ее шаткое алиби кружились в его голове, как осадок в бокале. Но сильнее всего его терзала она сама — ее зеленые глаза, полные боли и тайны, ее голос, дрожащий от слез, ее поцелуй, который он все еще чувствовал, как ожог. Он знал, что должен держаться на расстоянии, что чувства — это ловушка в его работе, но каждый взгляд