Она повернулась к нему, и ее взгляд был полон боли, но она не отвела глаз.
— Я не знаю, где бутылка, — сказала она, и ее голос дрогнул.
— Марк никогда не говорил мне о ней. Но я знаю, что он боялся. Он говорил, что его коллекция — это его жизнь, и что кто-то хочет отнять ее. Я думала, он преувеличивает...
Алекс кивнул, но его цинизм шептал, что она может играть. Он шагнул ближе, его рука невольно коснулась ее плеча, и это прикосновение было как искра, напомнившая о их ночи в отеле. Он отогнал эти мысли и сказал:
— Хорошо. Тогда ты будешь частью плана. Мы скажем, что ты нашла бутылку в погребе. Это выманит их. Но, Елена, если что-то пойдет не так, ты должна слушаться меня. Без вопросов.
Она кивнула, и в ее глазах мелькнула тень страха, но она быстро скрыла ее. Алекс повернулся к столу, где лежали планы погреба и список оборудования, которое запросил Картер: скрытые камеры, микрофоны, снайперская позиция на случай, если все пойдет к черту. Он знал, что это опасно, но другого пути не было.
К полудню полиция прибыла в поместье, превратив винный погреб в оперативный штаб. Криминалисты установили камеры в темных углах, где паутина и пыль маскировали их линзы. Картер, с неизменной сигаретой в зубах, руководил операцией, ворча на каждом шагу.
— Если твой план провалится, Воронов, я лично засуну тебя в одну из этих бочек, — сказал он, проверяя рацию. Его усталое лицо было покрыто морщинами, но глаза горели азартом.
— Не провалится, — ответил Алекс, осматривая ряды бутылок в погребе. Они были покрыты пылью, но каждая стоила целое состояние. Он выбрал одну — старую, с выцветшей этикеткой — и поставил ее на видное место, как приманку. Это не была настоящая бутылка 1811 года, но выглядела достаточно убедительно, чтобы обмануть жадный взгляд коллекционера.
Елена стояла рядом, наблюдая, как техники настраивают оборудование. Ее присутствие нервировало Алекса — не только из-за опасности, но и из-за того, как она смотрела на него, словно искала прощения или спасения. Он подошел к ней, понизив голос, чтобы Картер не услышал.
— Ты готова? — спросил он, его рука невольно коснулась ее запястья.
— Как только слух пойдет, они придут. И это будет не просто разговор.
Она посмотрела на него, и ее губы дрогнули в слабой улыбке.
— Я готова, — сказала она.
— Но, Алекс... если это конец, я хочу, чтобы ты знал: я не лгала тебе. Не о своих чувствах.
Он почувствовал, как его сердце сжимается, но заставил себя кивнуть. Ее слова были как вино — пьянящие, но с привкусом сомнения. Он отвернулся, чтобы не дать ей увидеть, как сильно она его задевает.
Чтобы слух о бутылке распространился, Алекс использовал свои связи в подпольном мире винного бизнеса. Он позвонил старому знакомому, журналисту по имени Макс, который писал о винах и знал, как пустить сплетню. Сидя в кафе напротив полицейского участка, Алекс передал ему историю: Елена Вересова якобы нашла легендарную бутылку Château d'Yquem 1811 года в погребе мужа и планирует продать ее на закрытом аукционе. Макс, с его вечно растрепанными волосами и глазами, горящими от сенсации, проглотил наживку.
— Это взорвет рынок, — сказал он, допивая эспрессо.
— Я знаю людей, которые убьют за такую бутылку. Дай мне день, и об этом будут говорить все.
— Только не называй мое имя, — сказал Алекс, бросив на стол купюру.
— И держись подальше от погреба.
Макс ухмыльнулся, но кивнул. Алекс знал, что слух дойдет до Росси, Терехова и Лебедева быстрее, чем пожар по сухой траве. Он вернулся в поместье, где Картер заканчивал последние приготовления. Погреб теперь был ловушкой: камеры следили за каждым углом, полицейские в штатском ждали в тени, а фальшивая бутылка стояла на постаменте, как трофей.
К вечеру поместье окутала тишина, нарушаемая только шорохом ветра в виноградниках. Алекс и Елена сидели в гостиной, ожидая сигнала от Картера. Свет камина отбрасывал тени на их лица, и напряжение между ними было почти осязаемым. Елена держала бокал воды — она отказалась от вина, словно боялась его яда, — и ее пальцы дрожали.
— Что, если никто не придет? — спросила она, ее голос был едва слышен.
— Что, если мы ошибаемся?
Алекс посмотрел на нее, его лицо было жестким, но глаза смягчились.